Тайные тройняшки: Второй шанс миллиардера

Она больше не была просто женой. Она стала помехой. И сегодня вечером с этим будет покончено.

Всё началось с дождя.

«Прах к праху, пепел к пеплу».

Голос священника был низким гулом, едва слышным сквозь безжалостную барабанную дробь дождя по чёрным зонтам. Это был холодный дождь, из тех, что просачиваются сквозь слои шерсти и пробирают до мозга костей.

Калерия Манаева стояла на краю разверстой могилы, её каблуки тонули в грязи, которая грозила поглотить её целиком. Её чёрное платье, промокшее насквозь через несколько минут после прибытия на кладбище церкви Троицы, облепило её кожу, словно второй, ледяной слой.

Она не дрожала. Не могла. Её тело перешло ту грань, за которой холод сменяется странным, онемелым параличом.

Она смотрела на гроб из красного дерева, который опускали во влажную землю. Он казался слишком маленьким. Её мать была настоящей стихией, женщиной, которая наполняла смехом и теплом каждую комнату, куда входила. Теперь она была просто ящиком в земле.

Раскат грома потряс небо, заставив землю содрогнуться под ногами Калерии. Казалось, будто земля трескается, отражая трещину, которая уже несколько дней расширялась в её груди.

Она слегка повернула голову влево. Место рядом с ней было пустым.

Капли дождя падали на пустое место на траве, где должен был стоять её муж. Гордей Голованов. Человек, который три года назад перед этим же священником обещал лелеять её в болезни и в здравии, в радости и в горе.

Это была беда. Это было худшее. А его здесь не было.

«Он, наверное, застрял в пробке, дорогая», — прошептала сзади двоюродная сестра, вкладывая сухую салфетку во влажную руку Калерии. Салфетка мгновенно растворилась на её влажной коже, превратившись в бесполезный комок целлюлозы. «Ты же знаешь, что творится в городе, когда гроза».

Калерия не ответила. Она прекрасно знала, что творится в городе. Она также знала, что у Гордея был водитель, который знал все короткие пути от Уолл-стрит до кладбища.

Она достала телефон из клатча. Экран вспыхнул, резкий и яркий на фоне мрачного дня. Ни пропущенных звонков. Ни сообщений. Только одно уведомление о новостях от Дейли Мейл.

Её большой палец замер над ним. Не стоит смотреть. Она знала, что не стоит.

Она коснулась экрана.

Экран заполнился видео прямой трансляции. Баннер внизу гласил: «Благотворительный гала-вечер Метрополитен: Золотая ночь».

Камера скользнула по бальному залу, утопающему в хрустальных люстрах и золотых драпировках. Звук представлял собой смесь классической струнной музыки и гула голосов элиты. И там, прямо в центре кадра, был Гордей.

На нём был смокинг, сшитый на заказ от Тома Форда, который она выбрала для него в прошлом месяце. Он выглядел безупречно. Сухим. В тепле.

И он был не один.

Клара Белова цеплялась за его руку. На ней было золотое платье с блёстками и глубоким вырезом на спине, её голова была откинута назад в смехе, а зубы — белые и идеальные — сверкали под вспышками камер.

Заголовок обновился в реальном времени: «Голованов и Белова: воссоединение влиятельной пары? Слухи множатся, пока жена отсутствует».

Отсутствует.

Калерия почувствовала острую, скручивающую судорогу внизу живота. Это был физический удар, напоминание о тайне, которую она носила в себе. Она бросила телефон обратно в сумочку и обеими руками обхватила живот, сильно надавив.

«Только не сейчас», — мысленно взмолилась она к жизни, растущей внутри неё. «Пожалуйста, только не сейчас. Я ещё не могу расклеиться».

Служба закончилась. Скорбящие проходили мимо неё, выражая соболезнования, которые ощущались как камни, брошенные в колодец. Они касались её плеча, их взгляды метались к пустому месту рядом с ней, а их жалость была острой и осуждающей.

«Такая трагедия, — пробормотал кто-то. — Остаться одной в такое время».

Калерия пошла к своей машине. Грязь засасывала её туфли, тянула вниз, превращая каждый шаг в борьбу. Она села на водительское сиденье своего скромного седана — Гордей взял Майбах — и захлопнула дверь, отгородившись от шума дождя.

Теперь она дрожала. Неконтролируемая дрожь началась в руках и добралась до челюсти. Её зубы стучали.

Она набрала номер Гордея.

Гудок. Ещё один.

«Пожалуйста, возьми трубку. Скажи, что видео старое. Скажи, что ты уже едешь».

«Вы позвонили на голосовую почту Гордея Голованова. Пожалуйста, оставьте сообщение».

Она повесила трубку и набрала Гавриила, начальника его штаба.

Гавриил ответил на второй гудок. «Госпожа Голованова?» Его голос звучал сбивчиво, взволнованно.

«Где он, Гавриил?» — спросила Калерия. Её голос был хриплым, неузнаваемым для неё самой.

«Э-э... заседание совета директоров затянулось, мэм», — пробормотал Гавриил. «Это кризис на высшем уровне. Он не может отойти. Он ужасно сожалеет, что пропустил службу».

На заднем плане звонка Калерия услышала это. Отчётливое, нарастающее крещендо скрипичного концерта. Звон бокалов с шампанским. Высокий женский смех.

«Заседание совета директоров, — безжизненно повторила Калерия. — С оркестром?»

«Я... Госпожа Голованова, здесь, в конференц-зале, плохая связь, я должен...»

Линия оборвалась.

Ложь не просто ранила, она потрошила. Дело было не в том, что его не было. А в том, что он так низко ценил её ум, так мало уважал её горе, что даже не удосужился придумать приличную ложь.

Вспыхнуло воспоминание — рука матери в её руке, хрупкая и тонкая, как бумага, всего два дня назад. «Не позволяй ему затмить твой свет, Калерия. Ты была солнцем до встречи с ним».

Калерия посмотрела в зеркало заднего вида. Женщина, смотревшая на неё в ответ, была призраком. Бледная, с мокрыми волосами, прилипшими к черепу, с покрасневшими глазами и посиневшими от холода губами.

Она завела машину.

Поездка обратно в Верхний Ист-Сайд была размытым пятном красных задних фонарей и дождевых разводов на лобовом стекле. Она не чувствовала дороги. Не чувствовала руля. Она действовала на автопилоте — та самая диссоциация, которая защищает разум от полного срыва.

Она вошла в пентхаус. Он был огромным, занимал весь верхний этаж и был оформлен в холодных серых и резких белых тонах. Он был красивым. И ледяным.

Калерия скинула грязные туфли у двери и вошла в гостиную. Тишина квартиры была тяжёлой, давила на уши.

На стеклянном кофейном столике, невинно лежавшем рядом со стопкой журналов по архитектуре, стоял подарочный пакет. Маленький, цвета яиц малиновки. От Тиффани.

Калерия остановилась. До её дня рождения было ещё полгода. Их годовщина прошла две недели назад, отмеченная лишь сообщением от его ассистента.

Она протянула руку, её пальцы дрожали, и откинула папиросную бумагу.

Бриллиантовое колье. Лимитированная серия, изящное и безумно дорогое.

Но оно было не для неё.

Рядом с коробкой лежала открытка в незапечатанном конверте. Она достала её. Резкий, угловатый почерк Гордея.

«Для К. Чтобы заменить то, что ты потеряла. С днём рождения».

День рождения Клары был сегодня.

Калерия посмотрела на колье. Оно сверкало под встроенными светильниками, холодное и твёрдое. Он вспомнил о дне рождения бывшей девушки. Купил подарок. И оставил его здесь. Холодный ужас охватил её. Это не было похоже на небрежную жестокость Гордея; он был слишком расчётлив для такой грубой ошибки. Это было преднамеренное объявление войны. Работа Клары.

Телевизор на стене ожил — он был настроен на таймер для вечерних новостей.

Экран снова заполнился кадрами с гала-вечера. Там была Клара, задувающая свечи на огромном торте, который вынесли официанты. Гордей стоял прямо за ней, наклонившись, чтобы прошептать ей что-то на ухо. Клара покраснела, красивый розовый румянец залил её щёки.

Гордей улыбался.

Калерия не закричала. Звук, вырвавшийся из её горла, был гортанным, уродливым. Она схватила тяжёлую хрустальную вазу с консольного столика — свадебный подарок от его тёти — и швырнула её через всю комнату.

ТРЕСК.

Стекло разбилось о стену, осколки разлетелись, как шрапнель. Шум эхом отозвался в пустом пентхаусе, став жестоким знаком препинания в конце трёх лет молчания.

Калерия рухнула на диван. Адреналин схлынул так же быстро, как и появился, оставив её опустошённой. Она свернулась в клубок, подтянув колени к груди.

Её рука снова легла на живот.

«Я не могу этого сделать, — прошептала она в темноту. — Я не могу позволить тебе вырасти в этом холодном доме. Я не могу позволить тебе видеть меня такой».

Она закрыла глаза, но образ Гордея, шепчущего что-то Кларе, въелся в её сетчатку.