Я подписала документы о разводе, и он потерял всё

Воздух в хозяйской спальне пентхауса на Пятой авеню всегда был холодным. Его регулировала система климат-контроля, которая, казалось, вместе с пылью вытягивала из атмосферы и кислород. Это был стерильный холод, который, казалось, пробирал до мозга костей и отказывался уходить.

Всеволод Потёмкин вошёл через двустворчатые двери. Он не хлопнул ими, но тяжёлый щелчок защёлки прозвучал в тишине, как выстрел. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть никакой дорогой уход за кожей, а узел его шёлкового галстука уже был ослаблен и сбился набок, словно петля, не выполнившая своего предназначения.

Виолетта Лермонтова сидела на краю огромной кровати. Она читала книгу в твёрдом переплёте, её осанка была идеальной, спина — прямой. Она даже не подняла головы, когда он вошёл. Она перевернула страницу, и бумага зашуршала о кончики её пальцев.

Всеволод подошёл к прикроватной тумбочке. В руке он держал толстый коричневый конверт. Он бросил его на полированную поверхность из красного дерева. Конверт с сухим шипением проскользил по дереву и упёрся в тыльную сторону ладони Виолетты.

Она перестала читать. Не вздрогнула. Не подскочила. Она просто заложила страницу шёлковой ленточкой и закрыла книгу, положив её на пуховое одеяло. Затем она подняла глаза.

Её взгляд был спокоен. В нём не было ни страха, ни обожания и, что, возможно, больше всего тревожило Всеволода, — ни любопытства. Это было всё равно что смотреть в зеркало, которое отказывалось отражать.

— Я хочу пожить отдельно, — сказал Всеволод. Его голос был грубым, хриплым после дня заседаний совета директоров и подавленного разочарования. — С последующим разводом.

Виолетта посмотрела на него. Она моргнула один раз, медленно.

— Хорошо, — сказала она.

Слово повисло в воздухе между ними — простое и сокрушительно лёгкое. Всеволод нахмурился. Он ожидал слёз. Ожидал, что она бросится ему в ноги, напомнит о своих клятвах, будет умолять о ещё одном шансе. Он приготовился к истерике. Но не приготовился к безразличию.

— Юлия вернулась в Нью-Йорк, — добавил он, поворачивая нож, который, как он думал, уже вонзён в её грудь. — Я ей нужен.

Виолетта кивнула. Она потянулась за конвертом. Её движения были плавными, точными. Она размотала тесёмку вокруг пуговицы конверта и открыла его.

— Я так и предполагала, — сказала она ровным голосом. — Это предложение?

Всеволод наблюдал за ней, и в его груди вспыхнуло раздражение. Почему она не реагирует? Два года она играла роль обожающей жены, всегда ждала его, всегда улыбалась, всегда пыталась ему угодить. А теперь, когда он рушил их совместную жизнь, у неё был такой вид, будто она просматривает список покупок.

— Мои юристы составили перечень условий сегодня утром, — сказал Всеволод, ещё сильнее ослабляя галстук и бросая его на стул. — Это имеющее обязательную силу соглашение о раздельном проживании. В нём изложены условия заморозки активов и первоначального урегулирования. Оно щедрое. Больше, чем ты заслуживаешь, учитывая, откуда ты родом.

Виолетта проигнорировала выпад. Она достала документы. Её глаза скользили по страницам, не читая каждое слово, а выискивая конкретные цифры. Она искала итоговую сумму.

Она остановилась на четвёртой странице. Взяла с тумбочки золотую ручку. Она постукивала кончиком ручки по бумаге, и этот ритмичный, глухой звук, казалось, отдавался эхом в большой комнате.

Тук. Тук. Тук.

— Лимит по алиментам слишком низкий, — сказала она.

Всеволод коротко, недоверчиво рассмеялся.

— Ну конечно. У тебя всё всегда сводится к деньгам.

Виолетта подняла на него глаза, и на секунду уголок её рта дёрнулся вверх. Это не было улыбкой. Это была деловая сделка.

— Два года, Всеволод. Я отдала тебе два года своей молодости. Я готовила для тебя. Посещала твои скучные приёмы. Терпела оскорбления твоей матери. У этого есть своя цена.

— Ты невероятна, — пробормотал Всеволод, проводя рукой по своим тёмным волосам. — Наконец-то ты показала своё истинное лицо. Ты с самого начала была всего лишь золотоискательницей.

Виолетта не стала этого отрицать. Не стала защищать свою честь. Она просто указала на него ручкой.

— Я хочу пентхаус, — сказала она.

Всеволод уставился на неё.

— Эту квартиру? Она стоит сорок миллионов долларов.

— И я хочу пять процентов ликвидных акций «Стерлинг Тех», — продолжила она, игнорируя его возмущение. — И я хочу, чтобы ежемесячное содержание было немедленно удвоено.

Она просила целое состояние. Она просила столько денег, что хватило бы на финансирование небольшой страны. В его глазах она была жадной, алчной и мерзкой.

На самом деле она просто убеждалась, что он поверит в ложь. Если бы она ничего не попросила, он бы заподозрил неладное. Если бы она попросила всё, он бы просто счёл её дешёвкой. А от мусора легко избавиться.

— Прекрасно, — рявкнул Всеволод. Он просто хотел, чтобы она ушла. Чтобы всё это закончилось. Он хотел поехать в больницу и держать Юлию за руку. Ему было плевать на деньги. Он мог заработать ещё. Но он не мог купить время.

Он достал телефон и набрал номер своего адвоката.

— Внесите поправки, — прорычал он в трубку. — Соглашайтесь на передачу собственности. Соглашайтесь на акции. Удвойте ежемесячную выплату в промежуточном соглашении. Пришлите исправленную страницу для подписи немедленно.

Он слышал, как адвокат на том конце провода заикается, протестуя против безумия этой просьбы.

— Делайте! Пришлите цифровое дополнение, — крикнул Всеволод, завершая звонок.

Он посмотрел на Виолетту. Она ждала, всё ещё держа ручку наготове. Её лицо было маской безмятежного терпения.

Через минуту его телефон пиликнул. Он переслал цифровой документ на планшет, лежавший на тумбочке.

— Подпиши условия раздельного проживания, — сказал он голосом, полным отвращения. — Это заморозит наши активы и запустит отсчёт. А потом исчезни с моих глаз.

Виолетта взяла планшет. Пролистала до конца. Она размашисто подписалась: Виолетта Лермонтова-Потёмкина. Цифровые чернила были чёрными и имели юридическую силу на этапе раздельного проживания.

Она положила планшет. Встала. На ней была шёлковая ночная рубашка, облегавшая её тело, но Всеволод смотрел на неё без вожделения. Он смотрел на неё, как на пятно на своём ковре.

— Я уйду в течение часа, — сказала она.

Она прошла мимо него к гардеробной. Проходя, она не коснулась его. От неё не пахло цветочным парфюмом, которым она обычно пользовалась. От неё ничем не пахло. Словно она уже стёрла себя из этой комнаты.

Всеволод смотрел ей вслед, чувствуя странную, тупую боль в груди. Это не сожаление, сказал он себе. Это просто облегчение. Наконец-то всё кончено.