Перерождение богача: Моя месть пробуждается

Латунная ручка двустворчатой дубовой двери показалась ледяной на ладони Серафимы. Это было единственное холодное, что было в коридоре; на остальной части тридцать четвертого этажа «Инноваций Вэнса» стояла удушающая жара, гудевшая невидимой, бешеной энергией многомиллиардной технологической империи. Но прямо здесь, у кабинета ее мужа, воздух был неподвижен. Абсолютно неподвижен.

Ей не следовало здесь быть. Был вторник. По вторникам она обычно работала волонтером в библиотеке или разбирала архивы — пустяковая работа, которой Иван позволял ей заниматься. Три года Серафима играла роль красивой, молчаливой жены. Эту роль она выбрала сама, это был необходимый камуфляж. После взрыва в Мали пять лет назад, который едва не сломил ее тело и дух, ей нужно было место, где можно было бы исчезнуть. Иван Воронцов, с его приземленными амбициями и безопасной жизнью, стал таким убежищем. Но теперь она исцелилась. Феникс пробуждался.

Но она забыла зарядку для телефона. Банальная, глупая причина, чтобы расторгнуть брак.

Ее рука крепче сжалась на металле. Она уже собиралась нажать на ручку, когда услышала это.

Смех.

Это был не смех Ивана. Его смех был отработанным, резким лаем, который он использовал в залах заседаний, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Этот звук был низким, гортанным и женским. Этот звук провибрировал сквозь тяжелое дерево и осел прямо в животе у Серафимы, превращая выпитый за завтраком кофе в кислоту.

Она знала этот смех. Сусанна Тихонова. Ее «лучшая подруга». Женщина, которая три года назад помогала ей выбирать свадебное платье. Женщина, которая в настоящее время была директором по маркетингу в этой компании.

Серафима не постучала. Она не стала объявлять о своем приходе. Время для вежливости испарилось в тот момент, когда этот смех достиг ее ушей.

Она нажала на ручку. Механизм щелкнул — резкий, механический приговор — и дверь распахнулась.

Сцена внутри была не просто предательством, а клише. Дешевая, пошлая сцена из фильма, который она бы выключила из-за предсказуемости.

Иван был на кожаном диване, его галстук ослаблен, белая рубашка расстегнута у воротника. Сусанна сидела на нем верхом, ее юбка задралась высоко на бедрах, а голова была откинута назад. Они были сплетением конечностей и амбиций.

Дверь, ударившись об ограничитель, издала звук, похожий на выстрел.

Сусанна соскочила с него не со стыдом, а с раздражением. Она оправила юбку, ее пальцы скользнули по ткани с небрежностью, от которой у Серафимы помутилось в глазах. Иван сел. Он не выглядел виноватым. Он не выглядел испуганным.

Он выглядел раздраженным. Словно она была официанткой, принесшей не тот заказ.

— Серафима, — сказал Иван. Он поправил галстук, его движения были резкими, но точными. — Ты не стучишься?

Его дерзость, казалось, высосала весь воздух из комнаты. Он не пытался найти оправдание. Он отчитывал ее за манеры.

Серафима стояла в дверях. Она ощутила странное чувство в груди, словно сердце перестало биться и просто вибрировало о ребра. Она посмотрела на Сусанну. Помада Сусанны была размазана — яркий, кричащий красный цвет, тот самый оттенок, который, как она убедила Серафиму, был «слишком дерзким» для жены.

— Нам нужно поговорить, — сказала Серафима. Ее собственный голос удивил ее. Он не дрожал. Он был ровным. Мертвым.

Сусанна ухмыльнулась. Это было мимолетное выражение, появившееся и исчезнувшее за секунду, но Серафима его заметила. Это был взгляд победителя в игре, о начале которой другой игрок даже не подозревал.

— Дорогая, — сказала Сусанна, ее голос сочился притворным беспокойством. — Я знаю, это выглядит плохо. Но мы с Иваном просто... обсуждали стратегию.

— Стратегию, — повторила Серафима. Она вошла в комнату. Толстый ковер поглотил звук ее дешевых балеток. — Теперь это так называется?

Иван встал. Он зашел за свой массивный стол из красного дерева, выставив мебель между ними, словно щит. Там он чувствовал себя в большей безопасности. Могущественным. — Не устраивай драму, Серафима. У тебя истерика. Иди домой. Поговорим позже.

Он махнул рукой, отпуская ее. Словно она была собакой, которую он мог прогнать от обеденного стола.

Серафима полезла в свою большую сумку. Это была старая холщовая сумка, которая была у нее еще до того, как она стала Воронцовой. Иван ненавидел ее. Он говорил, что с ней она выглядит бедной.

Она достала толстый желтый конверт. В нем лежал черновик заявления, которое она распечатала в библиотеке.

Она бросила его на стол. Конверт с легким шлепком упал на полированное дерево.

— Я подаю на развод, — сказала она.

Последовавшая тишина была тяжелой, давящей на уши.

Иван посмотрел на конверт, потом на нее. Из его горла вырвался смешок — тот самый короткий, лающий звук. — Ты? Бросишь меня? На какие деньги, Серафима? У тебя ничего нет. Ты — ничто без меня.

Сусанна подошла к столу и прислонилась к нему бедром, становясь на его сторону. Картина была ясна: они против нее. — О, милочка, — проворковала Сусанна приторно-сладким голосом. — Не будь опрометчивой. Куда ты пойдешь? Обратно в свой трейлерный парк?

Серафима проигнорировала ее. Она встретилась взглядом со своим мужем. — Непримиримые разногласия. Я хочу разойтись без скандалов.

Иван взял конверт. Он с усмешкой пролистал единственную страницу. — Ты ничего не хочешь? Ни алиментов? Ни дома?

— Я просто хочу уйти, — заявила Серафима. Она сцепила руки перед собой, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Дрожь не от страха. От ярости.

Иван швырнул бумагу обратно. — Отлично. Потому что ты все равно не получила бы ни цента. У меня железобетонный брачный контракт. Выйдешь за эту дверь — станешь той же нищенкой, какой я тебя нашел.

— Я знаю, — тихо сказала Серафима. Она повернулась. Вид этой парочки — высокомерного Ивана и Сусанны, выглядевшей как кошка, добравшаяся до сметаны, — не принес ей радости. Только усталость.

— Стой, — сказал Иван. Его голос изменился, стал мрачнее. — От Воронцова просто так не уходят. Не раньше, чем я скажу, что все кончено.

Он бросился из-за стола. — Ты никуда не пойдешь, пока мы не обсудим, как ты преподнесешь это прессе!

Он потянулся к ней. Его рука сжала ее запястье до синяков.

В это мгновение Серафима не думала. Инстинкт вспыхнул, но она подавила желание нанести удар. Здесь она была не солдатом, а женой.

Она рванула руку назад, используя пот на коже в свою пользу, отчаянно выкручиваясь. Она изо всех сил наступила ему на подъем стопы — неуклюжее, отчаянное движение напуганной женщины.

— Отпусти! — закричала она.

Иван вскрикнул, удивленный внезапной болью в ноге, и его хватка ослабла. Серафима отшатнулась назад, ударившись плечом о дверной косяк.

Он уставился на нее широко раскрытыми, злыми глазами. Он никогда не видел, чтобы она давала сдачи, даже так неуклюже. Он ожидал слез, а не сопротивления.

Серафима стояла в коридоре, сжимая запястье, на котором от его пальцев остались красные следы. Ее сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

— Увидимся в суде, Иван.

Она повернулась и пошла к лифтам. Она не бежала. Она шла размеренно, заставляя себя дышать.

Щелк. Щелк. Щелк.

Она дошла до лифта. Нажала кнопку. Двери разъехались. Она вошла внутрь.

Когда двери закрылись, отрезав вид кричащего ей вслед мужа, Серафима Рыкова наконец-то выдохнула. Ноги подкосились. Она сползла по металлической стене лифта, пока не оказалась на полу. Она подтянула колени к груди и уткнулась лицом в ладони.

Она не плакала. Не могла. Та часть ее, что умела плакать, умерла давным-давно.