Слишком поздно для сожалений: Смотри, как я сияю

С тихим звоном открылись латунные двери лифта. Фаина вышла в тускло освещённый коридор закрытого клуба на Манхэттене. Старинные настенные бра отбрасывали на тяжёлые обои длинные, искажённые тени. Она сжимала в правой руке бархатную подарочную коробку, и пальцы свело от того, как крепко она держала её по пути наверх.

Она опустила взгляд и свободной рукой разгладила шёлк юбки. Заставила себя сделать медленный, глубокий вдох, пытаясь подавить усталость, поселившуюся в груди после трёх бессонных ночей, которые она потратила на завершение его подарка.

Её шпильки с каждым шагом тонули в толстом персидском ковре. Плотный материал полностью поглощал звук её шагов, позволяя ей приближаться в абсолютной тишине.

В дальнем конце коридора тяжёлая дверь из красного дерева в VIP-люкс была слегка приоткрыта. На пол пробивалась полоска жёлтого света, сопровождаемая глухими ударами басов и сливающимся гулом мужских голосов.

Фаина замедлила шаг. Лёгкая, искренняя улыбка тронула уголки её губ, когда она представила себе выражение лица Клима, когда он откроет коробку и увидит старинные часы, которые она выслеживала несколько месяцев. Она поудобнее перехватила бархатную коробку, поглаживая большим пальцем мягкую ткань.

Она подошла к двери и потянулась к латунной ручке. Прежде чем её пальцы коснулись металла, музыка в номере резко оборвалась. Внезапная тишина была оглушающей, и в этой пустоте голоса внутри стали шокирующе отчётливыми.

— Серьёзно, чувак, — донёсся из-за двери голос Прохора, в котором слышался ленивый тон подвыпившего человека. — Когда ты уже наконец свяжешь себя узами брака с Фаиной? Светская хроника уже теряет терпение.

Рука Фаины замерла в дюйме от латуни. У неё перехватило дыхание. Она ждала, и пульс вдруг застучал у неё в ушах, отчаянно желая услышать те заверения, которыми её кормили три года.

Изнутри донеслось холодное, пренебрежительное хмыканье. Этот звук был до боли знаком. Это был Клим.

— Брак? — Голос Клима был ровным, лишённым всякого тепла. — Это всего лишь необходимая сделка. Семье Баженовых нужен презентабельный, послушный рекламный щит для пиара, и она подходит под это описание. Пока что.

Сердце Фаины сжалось в груди. Словно физические тиски сдавили ей рёбра, останавливая кровоток. Её пальцы, бесполезно зависшие в воздухе, заледенели. В голове стало совершенно пусто, все построенные ею фантазии были стёрты.

— Да ладно, — настаивал Прохор, его тон стал более серьёзным. — Она вложила всё в твою карьеру, Клим. Она даже передала патентные права на серию „Звёздный свет". А это стоило миллионы.

Клим прервал его раздражённым цоканьем языка.

— Это была плата за вход. Она — никто из Бруклина, которая захотела прицепиться к семье высшего класса. Передача этих патентов — меньшее, что она могла сделать за привилегию носить моё имя.

Сильный спазм скрутил желудок Фаины. Кислота обожгла горло. Она пошатнулась в сторону, ударившись плечом о холодную, твёрдую стену коридора. Штукатурка царапала её обнажённую руку, и только стена удерживала её на ногах, пока колени грозили подкоситься.

Вмешался другой голос — Леонид, казалось, был позабавлен.

— Кстати о привилегиях... а что насчёт Киры? Ты её довольно хорошо прячешь.

При звуке имени Киры зрачки Фаины расширились. В её сознании пронеслась быстрая череда картин: отменённые ужины, звонки без ответа, выходные, которые Клим якобы проводил за городом, пока она сидела одна в пентхаусе.

Тон Клима мгновенно изменился. Холод исчез, сменившись мягкой, покровительственной теплотой, от которой у Фаины по коже побежали мурашки.

— Кира — другая. Она единственная женщина, на которой я действительно хотел жениться. Она настоящая.

— Настоящая? — рассмеялся Леонид. — Фаина стоит рядом с тобой на каждом приёме.

— Фаина высокомерна и любит всё контролировать, — рявкнул Клим, и теплота снова сменилась презрением. — Каждый раз, когда я смотрю на неё, я вижу причину, по которой Кира так сильно страдала тогда. Она меня душит.

Слова ударили Фаину, словно физический удар в грудину. Она ахнула, лёгкие отказывались расширяться. Острое, жгучее давление нарастало за глазами, грозя пролиться слезами.

Она опустила взгляд на бархатную коробку в руке. Она три месяца вела переговоры с коллекционером в Женеве из-за этих часов. Она заказала индивидуальную гравировку. Она думала, что это символ их будущего. Теперь же это выглядело как жалкое подношение несуществующему богу.

Из дальнего конца коридора донёсся тихий, далёкий звон прибывшего лифта. Фаина резко выпрямилась. Она быстро заморгала, загоняя влагу обратно в слёзные протоки. Она разгладила выражение лица, стирая все следы уязвимости. Когда она подняла глаза, её лицо было маской из холодного, непреклонного камня. Этот звук был необходимым толчком — напоминанием, что она не может стоять здесь вечно, прячась в тени, как призрак.

Она снова повернулась к щели в двери из красного дерева. Жжение в груди угасло, сменившись леденящей, абсолютной ясностью. Горе ушло. На его место пришла острая, едкая ярость. Три года. Три года её жизни, её таланта, её ресурсов, высосанных, чтобы кормить неблагодарного паразита.

Она посмотрела на бархатную коробку. Не колеблясь, она повернулась к старинной фарфоровой вазе, стоявшей на консольном столике у двери. Она засунула коробку глубоко в горлышко вазы, проталкивая её вниз, пока та не скрылась среди сухих декоративных веток. Коробка ударилась о дно с глухим, приносящим удовлетворение стуком.

Она полезла в клатч и достала телефон. Её большой палец быстро скользил по экрану, находя контакт Клима. Она нажала на настройки, выбрала «Нет» для его рингтона, а затем полностью заблокировала его уведомления.

Фаина сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие холодным, кондиционированным воздухом коридора. Она выпрямила спину, расправила плечи. В её позе больше не было ни капли колебания.

Она не повернулась, чтобы уйти. Она протянула руку, её пальцы обхватили холодную латунную ручку. Она толкнула дверь изо всех сил, и тяжёлое дерево с оглушительным грохотом ударилось о стену.