Учительница

— Вам надо съехать от Кларков, мисс.

Я онемела.

Люк Стоун задержался у выхода из класса, прислонившись спиной к косяку и глядя на меня своими прищуренными тёмными глазами. Нога за ногу, руки в карманах, взгляд исподлобья — точно как у парней, волчьими стаями бесцельно шатающихся по округе, «чи-бунов».

— Люк... почему?

Он чуть повёл плечом, губы дёрнулись в усмешке.

— Потому. Мокасиновый телеграф. Люди болтают, нет ли у вас шашней с Кларком. Мне-то похрен, но он же козёл.

— Люк... — я могла только невнятно мычать.

— Да знаю, знаю. Хреновина это. Вы тут ни с кем не спите, вся из себя такая... виньян тапика.

«Достойная женщина», — машинально перевела я и вспыхнула до корней волос под его недетским, насмешливым, оценивающим взглядом. Дура, дура! Помилуй Бог, ему ведь всего четырнадцать! А я — его учительница.

Откашлявшись, я как могла строго и холодно осведомилась:

— Нет, почему ты озаботился моей репутацией именно сейчас?

Я провела здесь почти полгода. Пять месяцев, восемнадцать дней.

Взгляд Люка снова изменился. Теперь он смотрел на меня, как старик-отец на несмышленую дочку, — снисходительно и с усталой жалостью. Вместо ответа он пожал плечами, и я тотчас поняла, что он хотел этим сказать — раньше ему было «похрен», какая у меня репутация.

Капля камень точит. Все мои усилия доказать этим детям, которых я учу, что я им не враг, наконец возымели действие. И какое! Люк Стоун начал меня опекать!

— Я понимаю... — прошептала я, сглотнув. — Я съеду, Люк.

Он кивнул и, шагнув за порог, бросил через плечо:

— Не берите в голову, мисс. Уоштело!

«Уоштело — хорошо».

Я прижала ладони тыльной стороной к горящим щекам и села, опустошённая. Пять месяцев, восемнадцать дней их пренебрежения, косых взглядов, односложных ответов. И вот нате вам.

Я шмыгнула носом. Хорошо хоть глаза были с утра накрашены, это как-то... стимулировало. Ещё ни разу я не позволяла себе разреветься на людях. Только в своей комнате, то бишь в комнате у Кларков — мокрым носом в накрахмаленную наволочку.

Вообще-то я не плакса. Вернее, раньше не была. Но здесь...

Я б никогда не оказалась здесь, если бы не моя соседка по университетскому кампусу, Дайана Донелли. Вернее, если бы не её привычка всюду таскать меня за собой. Я знала, что нужна ей просто как фон, незатейливый, серенький такой фончик для её персоны, но, как бы там ни было, многие учебные задания мы делали вместе. Редактор студенческой газеты, где мы стажировались, требовал ярких, нестандартных репортажей, и Дайана затащила меня на очень прикольную, как она выразилась, пресс-конференцию, организованную студенческим советом в университетском зале для собраний.

— Будет выступать настоящий индейский вождь, крутой до чёртиков, — взахлёб объясняла она, обшаривая сумочку в поисках диктофона. — Мы зафигачим такой материальчик, что зануда Гаррисон копыта отбросит!

Копыта, однако, чуть не отбросила сама Дайана.

Вождя звали Рональд Бирс. Росту в нем было побольше шести футов, и, когда он, в замшевой, расшитой какими-то узорами одежде, с заплетенными в косы черными волосами, кое-где выбеленными сединой, появился в зале, сразу наступила тишина. Все перестали галдеть и вертеться, а Дайана вцепилась мне в запястье наманикюренными ногтями.

Бирс стоял, неспешно оглядывая нас, а когда заговорил, голос его оказался глубоким и низким. Я слушала, и сердце у меня замирало. Потому что всё, что он говорил, было невозможным.

Немыслимым!

Теперь-то, прожив в резервации почти полгода, я убедилась, увидев своими глазами, что каждое его слово было правдой.

Страшной правдой.

…Когда пресс-конференция закончилась, а Дайана, оправившись от произведенного на неё «настоящим вождём» впечатления, куда-то упорхнула, я отправилась вслед за Бирсом.

Я дошла за ним по пятам до самой его машины, потрепанного серого «лендровера», не решаясь заговорить, хотя то и дело разевала рот, как рыба на суше. В конце концов, я обнаружила, что он остановился и смотрит на меня, и застыла в панике, мечтая провалиться сквозь землю.

— Мисс? — он вопросительно поднял брови.

— Дайсон. Кристина Дайсон, — пролепетала я. — Простите... я только хотела спросить... отнять у вас только одну минутку... вот вы сейчас говорили там, на пресс-конференции...

Бирс стоял и терпеливо слушал моё невнятное блеяние — настолько высокий, что мне пришлось буквально задрать голову. Его чеканное лицо было немолодым и очень усталым, в уголках глаз залегли морщины. И виски его были совсем седыми. Сердце у меня сжалось, и это странным образом придало мне смелости.

— Вы рассказывали про альтернативные школы, которые открывает ваше Движение для индейских детей... для тех детей, которые не хотят ... не могут...

— Не могут обучаться в федеральных школах-интернатах. Число таких детей постоянно растёт, — ему, наверно, надоело дожидаться, когда же я сформулирую свою мысль. — Вы представляете какую-то газету, мисс Дайсон?

— Да... университетскую вообще-то. Но сейчас я представляю не её. Мне хотелось узнать... для себя. — Я глубоко вобрала в себя воздух. — Вы говорили, что в таких школах не хватает учителей?

— Катастрофически.

— Видите ли, я скоро заканчиваю университет, и мне... Я... понимаете, я бы хотела работать в вашей школе!

Я выпалила это, будто прыгнув с обрыва в реку.

— Это невозможно. — Без раздумий, без вопросов он сказал это сразу, едва я закрыла рот. И мягко улыбнулся, увидев, наверно, как вытянулась моя физиономия. — Вы, очевидно, не представляете, мисс Дайсон, о чем вы просите. Вы слишком молоды для такой работы.

— Мне двадцать три!

Он тихо засмеялся. Удивительно, почему он сразу не сел в свою машину и не уехал, а продолжал стоять рядом со мной, привлекая множество любопытных взглядов. Очевидно, я его забавляла.

— Такая работа не сулит вам ни приличного дохода, ни карьерных перспектив, ни...

— Это неважно! — горячо перебила я его.

Он скептически поднял брови.

— А что же для вас важно?

Ожидая, что он опять засмеётся, я почти с отчаянием воскликнула:

— Я хочу приносить пользу! По-настоящему! Знать, что я кому-то нужна!

Я осеклась, обречённо понимая, что это твердит моя собственная ненужность и застарелые комплексы, видные невооружённым глазом.

С тех пор, как погибли мои родители, я мало кому была нужна. Практически никому. Тем, что я сразу не отправилась в приют, я была обязана маминой двоюродной сестре, старой деве Розалии Уилкс. Розалия забрала меня к себе в мои тринадцать лет — неуклюжего застенчивого подростка, — как подобрала бы бездомную кошку. С одним отличием — кошек, которых у неё было ровно двадцать две штуки, она любила, а меня — терпела. Впрочем, как и я её. Я с великим облегчением уехала из её холодного скучного дома — который только эти кошки и оживляли, — поступив в Колорадский гуманитарный университет, и с тех пор мы лишь изредка обменивались открытками к разным праздникам.

Да, я отчаянно стремилась быть хоть кому-то нужной. Но как, как я могла сказать об этом Бирсу?! Я обречённо ждала, что он вот-вот распрощается с такой несчастной дурочкой и уедет.

Продолжая испытующе меня рассматривать, Бирс медленно произнёс:

— Извините, но в вас говорят обычный максимализм юности и романтические представления о будущем. Нам не хватает учителей ещё и потому, что они от нас бегут. Индейская резервация — это страна третьего мира. Наши люди предубеждены против белых и озлоблены, уровень безработицы у нас зашкаливает. Повальное пьянство, сегрегация полиции. Вот в таком мире растут наши дети. Учить их нелегко, потому что белому учителю сложно завоевать их доверие. Они с раннего детства видят от «васичу», от белых, слишком много зла. Когда я упоминал, что война у нас не затихает ни на день, я не преувеличил. Индейцев убивают до сих пор. В меня самого неоднократно стреляли, мисс Дайсон, поджигали мой дом, и я уже сбился со счёту, сколько раз арестовывали по всевозможным ложным обвинениям.

Он говорил всё это так буднично, словно речь шла о результатах последнего бейсбольного матча!

— Я понимаю. Я была в зале во время вашей речи! — воскликнула я, перебивая его и ужасаясь собственной невоспитанности, но ничего не могла с собой поделать. — И ещё я понимаю, что кажусь вам наивной идеалистичной дурочкой!

Он только головой покачал.

— Но я справлюсь! — пылко заявила я, прижимая кулаки к груди. — Испытайте меня, и вы сами в этом убедитесь!

...Спустя два месяца после этой встречи, получив степень бакалавра от Колорадского университета, я получила и работу от Движения американских индейцев. Бирс всё-таки сдался. Меня ждала резервация Пайн-Ридж в штате Южная Дакота и «школа за выживание».

Это название было самым что ни на есть подходящим.

…Часики на руке тихо пикнули, возвращая меня в класс, и я вдруг сообразила, что всё ещё сижу, как пришитая, на стуле после ухода Люка и блаженно улыбаюсь в пространство. Ну не дура ли, в самом деле? Дэйв Хоук со своими дружками уже наверняка подпирает стены где-то неподалёку.

При мысли о Дэйве во рту у меня пересохло. Как всегда. Утешало только то, что не я одна здесь так панически его боялась.

— Он же бешеный, «витко», — спокойно объяснил мне как-то Люк. — Ему похрен, что его могут убить. У него мать убили и отца, когда ему было столько же, сколько мне. Кто? Да не нашли же никого, здесь так всегда бывает. А Дэйв — он на выгоне был, с жеребятами, потому и уцелел. И Совет племени отдал его на усыновление, по квоте. Каким-то беложопым придуркам. А он удрал. Он всегда удирал отовсюду, он — уасака, упрямый! — в голосе Люка звучало подлинное уважение. — Возвращался сюда, его ловили, сажали в разные заведения для малолеток. А потом, когда ему стукнуло шестнадцать, наш сраный Совет уже не мог его в белые тюряги закрывать. И он насовсем вернулся, вселился в свой старый дом, который эти гады у него хотели отобрать. И даёт им всем прикурить!

Люк произнёс это уже не просто с уважением, но с искренним восторгом.

— Когда он вернулся? — с запинкой спросила я.

— Да второй год уже пошёл, — помедлив, припомнил Люк.

Итак, Дэйв Хоук, это исчадие ада, был почти на пять лет младше меня!

— На что же он живёт?

Почему-то я не могла не спросить.

Люк дёрнул острым плечом:

— Да как все. На пособие. Ещё скотину загоняет. — Он ухмыльнулся. — И угоняет помаленьку.

— Люк!

— Чего? — Люк невинно заморгал. — На родео выступает, хотел я сказать. Чего ему, с перьями в жопе перед туристами прыгать, что ли? Он же не какой-нибудь Дядя Томагавк!

Я только рукой махнула.

Дэйв Хоук вновь и вновь возвращался в Пайн-Ридж, потому что здесь была его земля — единственное, что у него ещё оставалось. Но эта земля стала ему мачехой. У половины трудоспособного мужского населения резервации не было работы, и, видя, как подвыпившие парни с сигаретами в зубах, в низко надвинутых шляпах, часами торчат то там, то сям, я ловила себя на чувстве, совсем уж неуместном по отношению к ним, но таком же сильном, как страх.

Жалость.

А между тем у Дэйва Хоука ко мне были свои счёты. Звучало это совершенно смехотворно, но тем не менее. Буквально через две недели после того, как я начала работать в школе и сняла комнату у Кларков, Дэйв и ещё четверо его «чи-бунов» преградили мне дорогу неподалеку от супермаркета, управляющим в котором был мистер Кларк.

Тогда я вся сжалась, как заяц под голым кустом, и сердце у меня забухало где-то в горле. И одновременно — в пятках. Я видела этих парней и раньше — трудно притворяться слепой и глухой, когда тебе свистят вслед и делают похабные жесты, но я как-то ухитрялась.

И вот...

Дэйв, худой и высокий, стоял прямо передо мной, рассматривая меня в упор тёмными раскосыми глазами и чуть покачиваясь на каблуках. И кто только продавал ему выпивку в его неполных восемнадцать, тем более в резервации, где спиртное было запрещено законом! Из-под его распахнутой, несмотря на холод, куртки виднелась замурзанная футболка, черноволосая голова была непокрыта, губы кривились в уже знакомой мне злой усмешечке. Остальные парни тоже ухмылялись и выжидательно молчали.

— Н-ну? — лениво спросил наконец Дэйв. — Доволен Кларк-то?

Странно, но в этот момент, совершенно отупев от испуга, я подумала только о том, как подходит ему это имя — Хоук.

Ястреб.

— Что? П-простите... — пролепетала я.

— Прощаю. — Ухмылка его стала совершенно волчьей. — Я спрашиваю, хорошо ты даёшь Кларку, учительница? Может, и нас чему научишь? А?

Их гогот оглушил меня, из глаз брызнули слёзы. Как он посмел?! Словно во сне, я вскинула руку и изо всех сил ударила по маячившему передо мной наглому лицу, не успев ужаснуться тому, что делаю.

Тут же моё запястье тисками сжала горячая ладонь — так, что кости затрещали. Слёзы полились ещё пуще, но, прикусив губу, я подавила крик, вернее, отчаянный визг, рвущийся наружу.

Через секунду он выпустил мою руку, резко меня оттолкнув, и шагнул в сторону. Примолкшие парни тоже зашевелились, как-то растерянно переглядываясь. Я прижала к груди пульсирующую болью кисть, глядя, как они уходят прочь. Но, пройдя несколько шагов, Дэйв обернулся и негромко бросил, полоснув по мне вызывающим взглядом:

— Увидимся ещё. За тобой должок, учительница. Хейапи!

«Я всё сказал».

Я не представляла, чем вообще могла заинтересовать такого, как Дэйв Хоук. По моему мнению, никто из мужчин, взглянувших на меня однажды, второй раз уже не захотел бы смотреть. Я была невзрачной белёсой мышкой и с парнями не то что никогда не встречалась, но даже не целовалась. Мама говорила, что у меня очень красивые глаза и нежные черты лица, но ведь это говорила мама!

Я никому ничего не рассказывала о происшествии возле универсама. Ни Кларкам, ни Глории Стэндинг, преподавательнице малышей. С Глорией мы немного подружились. Она встречала меня по утрам теплой улыбкой — очень смуглая, коренастая, спокойная женщина с падавшими почти до пояса иссиня-черными блестящими косами. Она была добра ко мне, но всё равно ничем не смогла бы помочь. Я должна была справиться с Дэйвом Хоуком сама. Или уехать отсюда.

Уехать!

Вот мысль, с которой я по ночам проваливалась в сон, наревевшись хорошенько... Уехать поскорее и забыть, забыть всё это — занесённую снегом ледяную злую землю, ледяные недоверчивые глаза детей, молчаливой толпой заполнявших по утрам класс, приземистые домишки, в которых жили эти дети, убогие домишки, ничуть не похожие на шикарный двухэтажный особняк Кларков.

Забыть!

Но я не могла. Как бы настороженно ни относились ко мне, белой чужачке, эти дети, кроме меня, некому было учить их американской истории и английскому языку — обязательным предметам программы. Если бы я уехала, местное отделение БДИ настояло бы на том, чтобы закрыть бунтарскую, альтернативную школу, а учеников вернуть в интернаты. Собственно, и они это знали, поэтому не донимали меня так нещадно, как могли бы. Терпели меня. Но всё равно я оставалась для них врагом. Частью белой системы, человеком, который учил их языку «васичу» — бледнолицых обжор — и истории того, как «васичу» захватили землю их предков.

До сегодняшнего дня, когда Люк Стоун не велел мне немедленно съехать от Кларков, заботясь о моей репутации и выражая общее мнение моего класса.

Из «твинки» — белой чужачки-идеалистки, я стала «ваннаби» — «желающей быть».

Желающей быть как индейцы.