От отвергнутой истинной до Гаммы врага

Елизавета Волкова ПОВ:

Насыщенный, пряный аромат розмарина и чеснока наполнил маленькую кухню, пропитав тёплый воздух. Я улыбнулась, переворачивая бараньи отбивные на шипящей чугунной сковороде. Они обжарились до идеальной, тёмно-коричневой корочки, а жир вытопился и стал хрустящим — именно так, как любил Захар.

На столешнице рядом с двумя хрустальными бокалами стояла бутылка его любимого выдержанного виски, а простой шоколадный фондан — его слабость — ждал, чтобы его разогрели.

Всё было идеально.

Я взглянула на календарь, висевший у двери. Сегодняшняя дата была обведена ярко-красным сердечком. *Семь лет*. Семь лет с тех пор, как он выбрал меня, девушку без имени и положения, чтобы я стала его. Сегодня вечером мы должны были праздновать, говорить о том, чтобы узаконить наши отношения, о церемонии, которая наконец сделает меня его Луной.

Моя внутренняя волчица, Лилия, довольно урчала в моём сознании, её хвост радостно отбивал ритм по моим рёбрам. *Скорее*, — торопила она, и её волнение тёплым гулом отзывалось у меня под кожей. *Он будет так доволен.*

Баранина была готова. Я выложила отбивные на подогретую тарелку рядом с горкой сливочного картофельного пюре и жареной спаржей. Это был пир, свидетельство семи лет изучения каждого его предпочтения, каждого его желания. Это была моя любовь, воплощённая на тарелке.

Я решила сделать ему небольшой сюрприз. Налив щедрую порцию янтарной жидкости в один из бокалов, я осторожно понесла его, моё сердце трепетало в предвкушении. Я принесу ему его любимый напиток, украду поцелуй и отвлеку его от работы.

Дверь его кабинета находилась в конце коридора, и, подойдя ближе, я увидела, что она слегка приоткрыта. Изнутри доносились голоса — глубокий баритон Захара и более мягкий тон его Беты, Игната Рябова.

Я замедлила шаги, с игривой улыбкой на губах, готовая прервать их.

Но тут я услышала слова Захара, и звук заставил меня замереть на месте.

— Игнат, ты должен понять, договорённость с Елизаветой всегда была вопросом удобства. Её родословная ничем не примечательна. Она ничего не даёт. Она не может дать стае Блэквуд силу, которая ей нужна.

Бокал в моей руке сильно задрожал. Холодный ужас, острый и удушающий, охватил меня. Виски выплеснулся через край, брызнув мне на руку и капнув на дорогую ковровую дорожку в коридоре. Тёмное пятно расползлось, словно капля яда.

Удобство?

Игнат колебался, в его голосе слышалось замешательство.

— Альфа, я понимаю, но… прошло семь лет. Стая… все думают, что она станет вашей Луной.

Захар издал резкий, пренебрежительный звук. Это был не смех, а нечто холоднее.

— Семь лет? И что с того. Она была верным, полезным инструментом, и это всё, что мне от неё требовалось. Теперь всё изменилось. Софья Крючкова вернулась. Её родословная связывает нас с Северным альянсом. *Вот* какая сила нужна Блэквуду в лице Луны.

Каждое слово было осколком льда, вонзающимся мне в грудь. Мои лёгкие сжались. Я не могла дышать. Весь мир, твёрдый пол под ногами, сам воздух в коридоре, казалось, растворились в головокружительной, тошнотворной дымке.

Инструмент. Полезный.

— Что касается Елизаветы, — продолжил Захар совершенно безэмоциональным голосом, — я найду подходящее время, чтобы уладить ситуацию. Она предана. Она не уйдёт от меня, и ей больше некуда идти. Она примет любую роль, которую я ей дам.

Душераздирающий вой чистой агонии пронёсся в моём сознании. Это была Лилия, моя волчица, её дух сокрушался под тяжестью его предательства. Звук был таким диким, таким полным отчаяния, что у меня чуть не подкосились колени.

Я не могла больше этого слышать. Я попятилась, мои ноги в чулках не издавали ни звука на полированном дереве. Каждый шаг был осторожным, обдуманным движением, словно я шла по полю из битого стекла.

Я вернулась на кухню. Аромат розмарина и чеснока больше не был тёплым и любящим; он стал приторным, тошнотворным. Красиво сервированный ужин на столешнице не был праздником. Это был памятник моей собственной глупости. Семь лет моей жизни — жалкая шутка.

Моя рука потянулась к подставке с ножами на столешнице. Я вытащила маленький, острый нож для чистки овощей. Не для того, чтобы что-то порезать для ужина. Моя рука дрожала, тремор бежал вверх по руке. Я прижала холодное стальное лезвие к ладони другой руки и провела им по коже.

Появилась тонкая красная линия, наливаясь кровью. Боль была острой, чистой и благословенно реальной. Она прорвалась сквозь туман шока, став болезненным якорем в мире, который только что был разорван на части.

Я смотрела, как кровь капает на безупречно белую столешницу. Любовь, надежда, годы преданности — всё это вытекло из меня, оставив лишь гулкую, звенящую пустоту. Тепло в моей груди превратилось в холодный, мёртвый пепел.

Я оцепенело пошла в свою спальню, мимо кухни, ужина, жизни, которая, как мне казалось, у меня была. Я подошла к старому деревянному сундуку у изножья кровати и открыла ящик. Отодвинув мягкие свитеры и потрёпанные книги, мои пальцы на самом дне нащупали то, что я искала.

Чистый лист пергамента и флакон чернил.

Снаружи густая туча заслонила лик луны, погрузив мир во тьму. Это соответствовало внезапному, полному затмению моего сердца.

Моя рука всё ещё дрожала, когда я откупорила чернила и обмакнула кончик пера. Но когда он коснулся пергамента, на меня снизошло странное спокойствие. Буквы, которые я выводила, не дрожали. Они были чёткими, ясными и непреклонными.

Я начала писать слова, которые должны были отсечь последние семь лет моей жизни.