Слишком поздно для сожалений: я выбираю свободу

**Глава 1**

В прошлой жизни я умерла в одиночестве на стерильной больничной койке, пока мой жених, Денис, утешал свою «приёмную сестру» Веронику, у которой случился очередной фальшивый приступ паники.

Он пропустил рождение и смерть нашего ребёнка, потому что Вероника была «слишком хрупкой», чтобы оставлять её одну.

Даже когда я испускала последний вздох, он утирал её крокодиловы слёзы, игнорируя мои отчаянные звонки.

Я пожертвовала ради него своими мечтами, деньгами и жизнью, лишь чтобы стать забытой сноской на полях его биографии.

Но когда я открыла глаза, я снова оказалась у стойки в мэрии, а перед нами лежало заявление на регистрацию брака.

Денис нетерпеливо притопывал ногой, проверяя телефон.

— Поторопись, Лиана. Звонила Вероника. У неё приступ. Я ей нужен.

Прежняя Лиана затрепетала бы и подчинилась, отчаянно ища его одобрения.

Но я лишь улыбнулась — холодной, расчётливой улыбкой, которую он не узнал.

— Иди к ней, — сказала я, подталкивая его к двери. — Я сама разберусь с документами. Семья ведь на первом месте, правда?

Он выбежал, не оглянувшись, с облегчением снова примерив на себя роль героя.

Оставшись наедине с официальным документом, я не вписала своё имя в строку для невесты.

Твёрдой рукой и с сердцем, полным жажды мести, я написала: «Вероника Золотова».

Поздравляю, Денис. Теперь ты законный муж той обузы, которую так сильно любишь.

А я наконец-то свободна.

**Глава 1**

**ОТ ЛИЦА ЛИАНЫ**

Ручка в моей руке казалась тяжёлой, тяжелее любой ноши, что я несла в прошлой жизни. А это о многом говорило, ведь в той жизни я умерла в одиночестве, забытая всеми, после многих лет, в течение которых я жертвовала всем ради мужчины, что сейчас нетерпеливо притопывал ногой рядом со мной. Денис Денисов, мой так называемый жених, посмотрел на меня, затем на наполовину заполненное заявление о регистрации брака, лежавшее на холодной муниципальной стойке. Его нетерпение отзывалось знакомой болью где-то в глубине живота.

— Лиана, почему так долго? — его голос был низким рокотом, в котором слышались те же истрёпанные нервы, что стали его обычным состоянием, когда дело касалось Вероники. — Мы и так опаздываем. Вероника снова звонила, у неё один из её... приступов.

Мой взгляд задержался на пустом месте с надписью «Заявитель 1: Полное имя». В другой жизни, ровно пять лет назад, моя рука дрожала бы от радости, а не от этой холодной, расчётливой решимости. Та Лиана с благоговением начертала бы своё имя, видя в этом врата в общее будущее, будущее, которое обещало тепло и чувство принадлежности. Та Лиана проигнорировала бы все тревожные звоночки и назойливые сомнения, цепляясь за иллюзию любви.

Но та Лиана была мертва. Она умерла на стерильной больничной койке, где единственным её спутником было тихое пиканье монитора, пока Денис, её муж, утешал свою разведённую приёмную сестру Веронику, у которой случился выдуманный приступ тревоги. Воспоминание было свежей, кровоточащей раной даже сейчас. Холодное пренебрежение отражало холодную сталь каталки, и этот холод проникал в её кости задолго до того, как её сердце окончательно остановилось. Мои пальцы, сейчас обводившие пустую строку, ощущали призрачный холод той одинокой смерти.

— Лиана? — голос Дениса, на этот раз более резкий, прорвался сквозь воспоминания. Он не заметил ни отсутствующего взгляда, ни призрака непрожитой жизни в моих глазах. Он никогда не замечал ничего, что не было напрямую связано с его собственным комфортом или сфабрикованным кризисом Вероники. — Ты в порядке? Выглядишь какой-то... бледной.

Его беспокойство было мелкой лужицей, которая быстро высыхала. Оно было не обо мне, не по-настоящему. Оно было о неудобстве, которое моя бледность создавала для его расписания, для его необходимости мчаться к Веронике. Я издала неопределённый звук, слог, лишённый эмоций. Мои пальцы всё ещё парили над бланком, ручка была наготове.

Он вздохнул — драматичный порыв воздуха, который взъерошил редкие волосы на его лбу. — Слушай, я знаю, это большой шаг, но мы говорили об этом годами. Ты знаешь, как это важно для мамы и папы, и... ну, для Вероники. — Он взглянул на свой телефон, который только что завибрировал от нового сообщения. Его брови сошлись на переносице, красивое лицо исказила знакомая гримаса напряжения. — Ей сегодня очень тяжело. Может, это из-за стресса от нашей свадьбы. Она чувствует себя покинутой, понимаешь? Я ей всегда нужен, Лиана.

Его слова, призванные всё объяснить, стали ещё одним гвоздём в крышку гроба надежд моей прошлой жизни. Вероника, хрупкая и нуждающаяся, нежный цветок, требующий постоянного полива из колодца внимания Дениса. Я видела её мысленным взором: её большие, невинные глаза, надутые губки, её вечное цепляние за его руку. «Белый лотос», как в интернете называли манипуляторш, изображающих из себя невинность. А Денис — герой, вечно попадающийся на удочку девицы в сфабрикованной беде.

Горькая, почти незаметная улыбка тронула мои губы. В моей голове оформилась холодная и блестящая идея.

— Знаешь, — сказала я на удивление ровным голосом, — может, тебе стоит поехать и проверить, как она.

Денис резко поднял голову. В его глазах, обычно так быстро критикующих моё непонимание, теперь мелькнуло удивление, а затем облегчение. Словно я только что вручила ему пропуск на свободу.

— Ты правда так думаешь? — спросил он с надеждой в голосе. — Но заявление...

— Оно может подождать, — сказала я, пожимая плечами. Ложь была на вкус как пепел, но она была необходимым ингредиентом в моём новом рецепте свободы. — Ты нужен Веронике. Это тоже важно, но семья на первом месте, верно? Особенно когда кто-то в беде. — Я наблюдала за ним, оценивая его реакцию. Он практически вибрировал от желания уйти.

— Ты права! Ты всегда всё понимаешь, Лиана. — Он потянулся через стойку и на мгновение накрыл мою руку своей. Прикосновение было пустой оболочкой, лишённой тепла, которого я когда-то так жаждала. — Я просто поеду её успокою. Обещаю, вернусь через час, максимум через два. Мы всё оформим, а потом как следует отпразднуем вечером. Только ты и я.

Его слова были представлением, хорошо отрепетированным сценарием, который он использовал бесчисленное количество раз. Только ты и я. Всё всегда заканчивалось тем, что Веронике он был нужнее.

— Не беспокойся о вечере, Денис, — сказала я голосом мягче, чем намеревалась. Странная волна жалости, быстро подавленная, нахлынула на меня. Жалости к человеку, который сломя голову бросится в пучину собственных несчастий. — Просто убедись, что с Вероникой действительно всё в порядке. Это главное.

Он кивнул, уже наполовину развернувшись к выходу. — Ты лучшая, Лиана. Правда. Такая понимающая. — Он сделал паузу, а затем добавил: — Поэтому я тебя и люблю.

Слова повисли в воздухе, знакомое эхо забытой мелодии. Я ничего не сказала. А что тут было говорить? Спорить с призраком? Бороться за любовь, которая никогда по-настоящему мне не принадлежала? Я делала это в другой жизни, и это меня убило.

И вот он ушёл — вихрь торопливых шагов и далёкий звук заводящейся машины. Дверь кабинета в мэрии щёлкнула, оставив меня одну, с ручкой в руке. Я сделала глубокий, прерывистый вдох, затхлый воздух наполнил мои лёгкие, а затем медленно выпустила удушающий груз, который давил на меня годами. Моё сердце колотилось о рёбра, отбивая неистовый барабанный бой освобождения.

Образ той больничной палаты вспыхнул в памяти, резкий и ясный. Стерильные белые стены. Далёкая болтовня медсестёр. Постоянная, тупая боль сдающегося тела. И голос Дениса в телефоне, приглушённый и обеспокоенный, но не мной. «Вероника, малышка, просто дыши. Я еду. Лиана тут справится». Он повесил трубку, даже не попрощавшись, ни на секунду не подумав о женщине, которая умирала ради него.

Его не было рядом, когда врач сообщил об осложнениях беременности. Его не было рядом, когда наш ребёнок, крошечная, борющаяся за жизнь душа, не смог выжить. Его не было рядом, чтобы держать меня за руку, когда боль, физическая и эмоциональная, грозила разорвать меня на части. Он всегда был с Вероникой, утешая её во время её очередного выдуманного кризиса, утирая её крокодиловы слёзы.

Я вспомнила день, когда наш сын, наш первенец, спросил его: «Папа, почему тётя Вероника получает всё твоё время? А не мама?» Денис лишь взъерошил волосы мальчика — пренебрежительный жест. «Твоя тётя Вероника очень хрупкая, сынок. Я ей нужнее». А потом он посмотрел на меня с немым укором в глазах, словно это я требовала слишком многого. Я лишь сглотнула ком в горле, горький привкус осознания того, что даже мой собственный ребёнок видел, как мало я значу.

Нет. Больше никогда. Эта жизнь, этот второй шанс, был дан не для этого.

Мой взгляд вернулся к заявлению о браке. Твёрдой рукой, которая больше не дрожала от горя или тоски, я зачеркнула своё имя в графе «Заявитель 1». Затем, с вызывающим росчерком, я вписала другое.

Вероника Золотова.

Я протянула бланк через стойку ожидавшей служащей с тихой, почти незаметной улыбкой на губах.

— Вот, пожалуйста, — сказала я. Мой голос был спокоен, в нём не было и следа той бури, что только что пронеслась внутри меня.

Служащая, скучающая женщина с усталыми глазами, едва взглянула на бумагу. Она взяла её, поставила штамп и протянула мне квитанцию. — Поздравляю.

— Спасибо, — ответила я, и это слово было на вкус как свобода.

Я вышла из мэрии, и свежий утренний воздух ударил мне в лицо, словно освежающая пощёчина. Тяжёлый груз, который годами давил мне на грудь, сокрушительная ноша невысказанных обид и несбывшихся надежд, исчез. Его больше не было. На смену ему пришла лёгкость, о существовании которой я и не подозревала. Мир казался ярче, цвета — насыщеннее, звуки — чётче. Словно я всю жизнь жила под вечным серым фильтром, и вот теперь, внезапно, насыщенность выкрутили на максимум.

Вероника Золотова. Это имя всё ещё казалось чужим, даже спустя столько лет. Она вошла в мою жизнь, когда мне было десять, через год после смерти моих родителей, когда меня удочерили Денисовы. Она была на год младше, худенькая девочка с огромными, полными слёз глазами, цеплявшаяся за Алину Денисову, мать Дениса. Алина, которая утверждала, что любит нас обеих, но чей взгляд всегда теплел при виде Вероники, чей голос всегда становился приторно-сладким, когда она говорила с ней. Вероника умела играть роль беспомощной жертвы, благодарной сироты, и Алина на это покупалась. Я же, напротив, была способной, той, кто готовил, убирал, занимался с Денисом, а позже подрабатывала на случайных работах, чтобы вносить свой вклад в семью. Моя компетентность была моим проклятием.

Я вспомнила день, когда получила письмо о зачислении на лучший юридический факультет Чикаго. Это была мечта, маяк надежды в моей в остальном серой жизни. Я показала его Денису, и волнение бурлило в моей груди. Он посмотрел на письмо, потом на меня с непроницаемым выражением лица. Позже тем же вечером у Вероники случился особенно сильный «приступ астмы», её крошечное тело сотрясалось от театрального кашля, а лицо было бледным как у призрака. Алина и Денис бросились к ней, их лица были искажены страхом. Вероника, задыхаясь, прошептала: «Не бросай нас, Лиана. Ты нам нужна. Кто позаботится о Денисе, когда ты уедешь?»

На следующее утро Денис усадил меня рядом, положив руку мне на плечо, его глаза были полны искренности. «Лиана, я знаю, это тяжело, но... Веронике мы очень нужны. И мама с папой стареют. Моё обучение в полицейской академии такое тяжёлое. Не могла бы ты... не могла бы ты отложить юридический на год или два? Просто пока мы не встанем на ноги?» Его слова, пропитанные заботой, ощущались как удушающее одеяло. Тогда я любила его, глупо, слепо. Я верила, что его будущее — это моё будущее. Я сложила письмо о зачислении, убрала его обратно в конверт и больше никогда на него не смотрела. На следующий день Вероника чудесным образом выздоровела. Её улыбка, когда она думала, что я не смотрю, была торжествующей.

Что ж, не в этот раз. Пусть Вероника забирает Дениса. Пусть забирает жизнь, которую я когда-то считала желанной. Я еду в Чикаго. Я буду учиться на юридическом факультете. И я построю жизнь, свою собственную жизнь, в которой я буду свободна.