— Маленький королевский ублюдок, — говорит он почти ласково.

В его голосе столько издевательской нежности, что я на секунду теряю голову, не зная, как себя вести. В полной растерянности я озираюсь вокруг, и невольно останавливаю взгляд на руках говорящего. Руки у него красивые и сильные. В них, должно быть, приятно лежать, закрыв глаза. Что за глупости приходят тебе в голову, Гленн? Вместо того, чтобы закрывать глаза, тебе следует пошире открыть уши и послушать, что он говорит. Поток оскорблений в мой адрес не иссякает. Не пойму, зачем он это делает. То ли пьян до такой степени, что ненавидит всех вокруг, то ли от души забавляется. Судя по количеству пустых бутылок на столе, пьет он с вечера, а сейчас десять утра. В кабачке нет ни души, даже пара пьянчуг-завсегдатаев испарилась при моем появлении. С одной стороны, это хорошо — никто не видит, в какую глупую ситуацию я попал, с другой — мне некому помочь. Я должен сейчас же заставить его замолчать, убить, если потребуется. Силы не равны, но можно попытаться. Мысль недурна, вот только убить его мне нечем. Я спустился в город, не захватив с собой ни меча, ни кинжала, с единственным скромным желанием — выпить молока и вернуться обратно. Ваша непредусмотрительность делает честь вашей глупости, милорд. Мне не пришло в голову, что кто-то осмелится покушаться на сына хозяйки замка, единственного наследника легкой на расправу фурии, сеющей вокруг смерть и страх. Госпожа здешних земель стоит десятка мужчин. Никто не захочет связываться с ее мальчиком. Да, с ублюдком, но ублюдком королевским.

— Помяни мое слово, братец тебя зарежет, не успеешь добраться до Рьяна.

Он прав. Мой младший брат, король, вряд ли встретит меня с распростертыми объятьями. Сомневаюсь, что он потерпит присутствие в столице старшего бастарда. Привечать ублюдков опасно для Его Величества. Их появление неизменно приведет к гражданской войне, а смутные времена грозят бедой государству. Господи, мне всего тринадцать. Я зашел выпить молока.

Он выжидающе смотрит, насмешливо прищурившись. Избивать младенцев дурно и негуманно, но весело и увлекательно, учитывая, что беспомощные отроки не могут дать сдачи. От него исходит явная сокрушительная сила. Ничего, что лицо отекло после ночи в компании бутылок, а руки подрагивают. Мне с ним не тягаться. Сколько же ему лет? Должно быть, около тридцати. Происхождение не оставляет сомнений: передо мной истинный вэл, альгертский дворянин высшего сословия с титулом не ниже графского. Как говорят в Альгерте, баронов у нас больше, чем крестьян, а вэл — птица редкая, не в каждом городе водится. Шпага с дорогим черненым эфесом небрежно покоится на бедре. Изящные кружева манжет, неосторожно подпаленные огнем и испачканные вином, стоят немалых денег. Откуда он взялся? Мы никогда прежде не виделись, иначе я бы его запомнил. Судя по костюму, черти принесли его прямо из столицы. Почему он говорит мне гадости? Как дать отпор? Я много слышал о героях, крушивших врагов в приступе внезапной ярости, сметающей сильнейших противников. Мне терять голову на поле брани не доводилось. До сих пор никто не смел меня обижать. Матушка с детства внушала мне: прежде чем что-то сделать, сто раз подумай. Если бы моим воспитанием занимался отец, все было бы иначе. Он научил бы меня нестись вперед во весь опор, не думая о последствиях, как должно мужчине и наследнику престола. Знал ли он о моем существовании? Уже год как его нет в живых. Я никогда его не видел и не могу искренне горевать. Умер король. Мой отец. Чужой человек.

— Красавчик. Пойдем со мной, малыш, почистишь мне ботфорты. Будешь хорошо себя вести, дорастешь до пажа. Язычок у тебя нежный, таким не только сапоги можно полировать. Ну-ка открой ротик, скажи «ав»!

В любом случае, надо что-то делать. Я замахиваюсь для удара, но слишком медленно и неуклюже. Он ловит мою руку на лету, сжимает пальцы. Кожа у него удивительно теплая. Тиски рук становятся сильнее и сильнее. Боль рвется вверх. У него зеленые глаза и тонкие злые губы. Я рассматриваю их, пока он ломает мне пальцы. В трещинках обветренных губ запеклась кровь. Я представляю, как она выступает крошечными каплями, и он небрежно слизывает ее. Должно быть, каждый поцелуй причиняет ему боль. Кто целует его в губы? Хорошенькая пухленькая пастушка с голубыми глазами его едва ли заинтересует. Прожженная шлюха? Возможно, но судить об этом я не могу, поскольку ни с одной шлюхой пока не был. Мужчина? Воин с темным от загара лицом и огрубевшими от ветра дорог губами или юный оруженосец, заливающийся краской стыда? Перед глазами плывут разноцветные круги. От боли? Не лги себе, Гленн, ты уже не чувствуешь боли, рука онемела до плеча. Ты просто желаешь его, не так ли? Догадываешься в свои тринадцать, что значит «желать кого-то»? Да. Догадываюсь. О чем я думал, натягивая поутру предательски узкие штаны? Явно не о встрече в кабаке. Я хотел выпить молока, черт бы его побрал.

Вэл разжимает пальцы. Сколько прошло времени? Почему он так смотрит на меня? Неужели заметил? Конечно, заметил, дурачок. Стук твоего сердца и глухой услышит. А что касается зримых доказательств… ей Богу, тут и слепой справится. Твои желания выпирают вполне очевидно.

Мне становится неловко. От стыда слезы выступают на глазах.

— Из тебя ничего не выйдет, — говорит он, — ты глупый трусишка. Маленький похотливый негодник.

Он придвигается ближе и неожиданно нежно гладит меня по щеке. Я не в силах отвернуться.

— Не огорчайся, малыш. Король из тебя не получится, но не в этом счастье. Тебя будут иметь все подряд, но тебе понравится, не сомневайся. Будешь пользоваться успехом, наслаждаться всеобщей любовью, да и на хлеб, в случае чего, заработаешь. Приходи вечером, я тебя кое-чему научу. Мне по сердцу ласковые смазливые щенки.

Бессильные слезы застревают в горле, не позволяя говорить. Да и что я мог бы сказать?

— Меня зовут Адам, — продолжает он, — я остановился здесь же, наверху. Единственная приличная комната. Спросишь вэла Адама, тебя проводят. Приходи.

Мне с трудом удается встать. Откуда у щенка воля? Я делаю пару шагов в сторону, поворачиваюсь спиной и бегу прочь. Сын короля позорно уносит ноги.

#

У нас нет друзей. Мое детство прошло в компании многочисленных учителей. В их обязанности входило обучать меня языкам, естественным наукам, фехтованию, танцам и верховой езде. В огромной библиотеке можно было найти практически все, за исключением религиозных книжек, которые мои матушка на дух не выносила. Любимая лютня развлекала меня вечерами. Игрушки, чудесные, немыслимо дорогие, заполняли детскую. Часть их приходилось время от времени отправлять в подвал, иначе они бы выжили меня самого. В моем детстве было все, кроме других детей. По правде говоря, я не задавался вопросом, почему никто не приходит поиграть со мной. Люди меня мало интересовали.

У нас нет друзей. Мы слишком богаты. Слишком знатны. Слишком высокомерны. Слишком жестоки. Говорят, от нас следует держаться подальше. И то правда. Возможно, у нас есть добродетели, но милосердие, доброта и целомудрие в их списке не значатся. Моя мать — дама властная и независимая, развлекается, как считает нужным. В ее покои входило множество юношей и взрослых мужчин, но не все из них возвращались. Конечно, это ее дело. Кто посмеет нас осудить? Хуже то, что в последнее время ее любвеобильность перешла все разумные пределы. Меня это пугает. Мне кажется, она сходит с ума. Все, что ей нужно — это очередной любовник. Не важно, кто он, как выглядит, сколько ему лет. Она не брезгует бродягами и попрошайками, отвратительными грязными созданиями в обносках, не достойных человеческого существа. Сколько их побывало здесь? Я давно сбился со счета. Иногда она не спускается вниз сутками. Остатки ее былой красоты тают на глазах. Кожа тускнеет и становится дряблой, седина появляется в волосах, тело медленно, но неизбежно расплывается. У нее нет больше желания прихорашиваться, следить за собой, заказывать новые платья и милые сердцу любой дамы безделушки. Зачем? Дом полон мужчин. Она — полноправная хозяйка всех земель и жителей в округе. Кто ей откажет? А если осмелится… Она его просто убьет. Убийства здесь не редкость. Ей ничего за это не будет. Попадется под руку дворянин из Рьяна или безродный бродяга, какая разница? Столичные власти вряд ли пожалуют сюда вершить правосудие. В любом случае, мы сумеем откупиться.

Четырнадцать лет назад дела обстояли значительно лучше. Так говорят. Я, понятное дело, видеть этого не мог. Она была удивительно красива. Волосы — чернее ночи. Глаза — синее неба. Кожа — белее лилий. Она рано вышла замуж и была очень счастлива в браке, пока ее супруг, друг и соратник короля, не пал в бою, как истинный герой. Он оставил шестнадцатилетней вдове огромное состояние, но не успел подарить наследника. Его Величество, полный скорби, счел необходимым посетить наш замок, дабы лично засвидетельствовать вдове свое высочайшее почтение и принести причитающиеся соболезнования. Она приняла короля как подобает и, думаю, шансов сохранить верность Ее Величеству королеве у него не было. Процесс соболезнования растянулся на пару месяцев, если не больше. Когда настала пора уезжать, король оставил возлюбленной фамильный перстень — символ королевской власти. Золотой герб на черном фоне. Знак могущества и гордости рода Альгеров, основавшего эту страну и давшего ей свое имя — Альгерта. К перстню прилагался маленький подарок в виде будущего ребенка. Меня, то есть.

Рассказала ли она королю о моем рождении? Возможно, нет, она всегда была очень гордой или понимала, что король женат и не может признать внебрачного сына. Знал ли он? Хотел ли знать? Встречались ли они после моего рождения? Она никогда мне не рассказывала. Я несколько раз пытался завести разговор, но натыкался на стену молчания.

— Ты — Альгер, — вот и все, что она сказала, когда мне исполнилось семь лет.

— Ты — Альгер, — повторила она, продев в перстень цепочку.

— Ты — Альгер, — и закрепила цепочку на моей шее.

Новость не потрясла меня. Быть сыном короля казалось мне естественным. Я еще не понимал разницу между положением наследника престола и незаконнорожденного ребенка. Несмотря на графский титул, который носила моя мать и, соответственно, я, дома меня называли принцем крови. Гордыня, исподволь вкравшаяся в детские мысли, вскоре стала частью моего сознания. Не то чтобы я считал других хуже себя или менее достойными… Нет, все-таки считал. Равных на всем белом свете было трое: мой отец-король, моя мать и мой младший брат.

Весть о рождении наследника разнеслась по всей Альгерте в мгновение ока. Праздник царил на каждой улице, в каждом доме. Все вокруг, богатые и бедные, радовались и пили за здоровье Его Высочества, принца Эдуарда. Почти все. Мне было три года, но я до сих пор помню, как плакала в тот день моя мать. Ни до, ни после я не видел ее плачущей.

Я не понимал причину ее горя. Отчего она плачет? У меня появился брат, истинный Альгер. Равный. Мне не было дела до других детей. Простые смертные меня совершенно не интересовали. Другое дело — сонм небожителей. Королевская кровь. Мне безумно хотелось иметь брата, особенно младшего. Играть с ним, показывать все, чему я уже успел научиться, утешать его, если что-то пойдет не так. Невозможно любить человека, которого никогда не видел. Я не смел признаться в этом себе самому, и все-таки любил его. Тогда мне не приходило в голову, что он может быть мне не рад, и его рождение навсегда уничтожило для меня возможность, пусть призрачную, эфемерную, но возможность когда-нибудь взойти на престол Альгерты. Я был слишком мал, чтобы осознать простую, очевидную мысль — моя смерть будет лучшей гарантией безопасности короля и стабильности в государстве.

#

Полная луна светит невыносимо ярко. Бесстыдно пялится в воды пруда за окном. Любуется своим отражением, будто в мире нет ничего лучше ее подводного двойника. Сомнительная красота утопленницы, воспетая менестрелями всех стан. Наивные романтики. Верхушки деревьев блестят, будто облитые какой-то липкой дрянью. От стрекота сверчков хочется заткнуть уши.

— Не стоит долго смотреть на луну, Гленн, — говорила мать, заставая меня у окна.

— Почему?

— Она порождает безумие.

Лучше бы она беспокоилась о собственном рассудке. Будь она в здравом уме, поток прихожан, страждущих ее божественного тела, не превратился бы в неуправляемую лавину. Господи, как же они мне все надоели.

Я мечтаю о темноте. О самом темном в мире месте, где можно спрятаться. Заползти в крошечную каморку, закрыть тяжелую дверь, чтобы ни единый луч света не проник внутрь. Пусть не дует ветер, застынет в неподвижности воздух, тишина заполнит пространство до последней маленькой щелки. Я хочу, чтобы все умерли. Пусть не будет света и на земле не останется ничего живого. Возможно, тогда мне станет легче.

Я сижу на полу, прислонившись спиной к кровати. Так на меня попадает меньше света. Пытаюсь сжаться в комочек, стать маленьким-маленьким. Получается из рук вон плохо. Луна подкрадывается, норовит забраться на колени.

— Из тебя ничего не выйдет, — констатирует появившийся из лунного луча демон. Он бесцеремонно опускается на пол рядом со мной и вытягивает ноги.

Я называю его демоном, потому что не могу дать ему более точного определения. Мы знакомы тринадцать лет. Вначале он появлялся в моих снах в обличье лохматого чудовища, покрытого черной шерстью, и ночи напролет гонялся за мной, угрожая убить. Мне всегда удавалось ускользнуть. Даже во сне я был уверен, что если он настигнет меня, я проснусь. Когда мне исполнилось семь, он пришел в последний раз. Я уже почти не боялся его, и он это знал. После недолгой погони, не доставившей удовольствия ни ему, ни мне, он заявил: «Сейчас ты откроешь глаза, и я уйду. Но в следующий раз, когда я приду в твой сон, ты уже не проснешься». И исчез.

С тех пор мне перестали сниться сны. Я опускал голову на подушку, закрывал глаза и погружался в темноту без звуков, без картинок, без движения. Я отлично высыпался, но как же это было скучно! Мне не хватало погони и ощущения страха, от которого замирает сердце. Возможно, дело было в том, что я потерял единственное близкое существо. Намерения его не отличались добротой, но он говорил со мной и пытался приблизиться. Неслыханная роскошь для ребенка, проводящего дни с книгами и взрослыми. Я часто вспоминал о нем. «Мой лучший враг», так я стал называть его.

Как-то вечером, мне едва исполнилось одиннадцать, он возник на подоконнике спальни. Не во сне, по-настоящему. Стоял ноябрь. Мрачный конец осени. Днем почти не рассветало, а изредка появлявшийся бледный свет хотелось побыстрее потушить. Темнота, по крайней мере, позволяла не видеть раскисшие дороги, голые деревья и бесконечное грязно-серое небо.

Некоторое время он неподвижно сидел, не поворачивая головы, и молчал. Я замер, не в силах слова вымолвить от ужаса. Как человек мог попасть в закрытую комнату? Через окно? Под ним высокая отвесная стена, по ней невозможно подняться. Через дверь, заперев ее за собой? Кто дал ему ключ? Я не слышал, чтобы кто-нибудь входил. Неужели это грабитель?

— Зови меня Ветер, — представился незнакомец, оборачиваясь.

Его лицо я узнал сразу, на уровне какой-то необъяснимой и безошибочной интуиции, хотя теперь он не был похож на чудовище. На подоконнике сидел юноша лет шестнадцати-семнадцати, одетый, несмотря на промозглую сырость, в потертые бархатные черные штаны, высокие ботфорты и не слишком свежую, но еще белую рубашку. Никаких перчаток, шляпы или плаща. Его светлые, доходящие до плеч волосы намокли от дождя и растрепались от ветра.

— Холодно, — сообщил Ветер, как будто мы только вчера расстались.

— Закрой окно, — его появление было странным, но я словно разучился удивляться.

— В самом деле… — очевидно, эта идея ему в голову не приходила. Он спрыгнул на пол и плотно закрыл рамы.

— Выпить найдется?

Я кивнул и позвал слугу. Тот, войдя в комнату, поклонился дважды, повернувшись вначале в мою сторону, а потом в сторону Ветра. Он тоже его видел. Я не сошел с ума и не оказался во власти призрака. Ветер был абсолютно реален.

Непринужденным жестом он сдернул с постели плед, закутался в него и уютно устроился с ногами в кресле. Его движения, резкие и по-звериному стремительные во сне, стали плавными и чуть замедленными, будто он устал после долгой дороги или просто ленится двигаться быстро. Чудовищный оскал превратился в мягкую улыбку, озорную, но с примесью грусти на дне. Казалось, он пережил что-то печальное, но старается жить легко и хулигански весело, и это ему удается. Почти всегда. Тонкие пальцы, не отошедшие от синевы холода, вместо когтистых лап. Длинные светлые ресницы. Он выглядел хрупким, почти истощенным, но не вызывал желания пожалеть или защитить. Пожалуй, с ним было бы приятно дурачиться, валяться на осенних листьях или молча мчаться верхом, куда глаза глядят. Все, что он делал, казалось естественным. Он не был похож на незваного гостя, скорее — на близкого друга, привыкшего без церемоний входить в дом, где его знают и любят.

— Я не друг, — внезапно произнес он.

Я вздрогнул от неожиданности.

— Читаешь мысли?

— Редко. Это довольно утомительно. Но ты думаешь слишком громко, Гленн.

Видит Бог, мне не хотелось его ни о чем спрашивать. Однако появление на подоконнике чудовища из сна в образе прекрасного юноши само по себе обязывало к совершению каких-то логических действий, и спросить пришлось.

— Зачем ты пришел?

Слуга как раз принес вино, так что он сперва взял бокал, отпил глоток, минуту помолчал и, наконец, произнес:

— Мне скучно, милорд.

И лукаво улыбнулся. Его глаза на секунду вспыхнули серыми искрами. Уверен, он знал, что именно это обращение приводило меня в восторг. Где я его впервые услышал, не помню. Кажется, так именовали знатных господ в Англии, и к Альгерте это не имело никакого отношения. Мне понравилось само слово. Я настаивал, чтобы меня именовали «милорд», и окружающие быстро поняли, что легче пойти навстречу, чем переламывать мое ослиное упрямство.

— Почему ты хотел меня убить, тогда, во сне?

— Убить? — он зябко поежился, поплотнее закутываясь в плед, — пожалуйста, подкинь дров в камин. Не могу согреться. Я не собирался тебя убивать.

— Почему же ты за мной гонялся?

— Потому что ты этого хотел.

Вот так. Не думал, что демонам свойственно говорить правду, но он действительно был прав.

Внезапно он встрепенулся, потянул носом воздух:

— На кухне пирожок остывает. Яблочный. Принесешь?

Он произнес это как «пирожо-о-ок», с благоговением, присущим истинным сластенам, и мне стало смешно. Чудовище, лучший кошмар моих ночей, клянчило сладости, словно ребенок. Я бросился выполнять его просьбу. В этом не было ничего постыдного. Не трудно угодить, когда тебя просят.

Мать, о чудо, была на кухне, увлеченная ролью хозяйки. В то время ее безумие еще не было различимо, и интересовалась она не только мужчинами.

— У тебя гости, дорогой?

— Гость.

— Кто он? Я его знаю?

— Вряд ли. Он демон.

— Налей ему молока в блюдечко.

— Вообще-то он предпочитает вино из бокала. И яблочный пирог.

— Бери весь. Демоны ужасно прожорливы. Не пей слишком много.

Когда-то она была такой. Легкой. Свободной. Красивой. Не задавала лишних вопросов.

Я возвращался, почти уверенный, что никого не застану в комнате. Это был сон или временное помешательство, или… Мало ли что померещится в серых ноябрьских сумерках? Ветер. Что за имя? Таких имен не бывает. Просто ветер влетел в окно. Его порыв исчезнет, растворится в тепле камина, а я буду сидеть, есть яблочный пирог, который, кстати, не люблю, и допивать вино, оставшееся в бокале. Я прочитал много сказок. Теперь у меня будет своя собственная. Не лучше и не хуже других.

— Где тебя черти носят? — вопрос застал меня на пороге.

— Да иди ты! — мгновенно отреагировал я. В конце концов, демон он или не демон, а помыкать мной ему никто право не давал.

— Альгер. Весь в отца, — Ветер беззлобно ухмыльнулся и забрал из моих рук блюдо с пирогом, пристроив его на подлокотнике кресла, поближе к себе, — спасибо, что принес. В такую погоду невозможно выжить без сладкого.

— Разве ты не бессмертен?

— Никто не бессмертен. То, что вы, люди, называете бессмертием — просто очень-очень долгая жизнь. Она не продолжается бесконечно. Никогда.

— А как же бессмертная душа?

— Душа? — он посмотрел на меня недоуменно. Развел руками с видом «я ничего про это не знаю» и с обезоруживающей простотой спросил, — почему ты не даешь мне поесть спокойно?

Я замолчал и стал смотреть, как он ест. В нем не было ничего угрожающего, никакой демонической сущности. Симпатичный милый юноша. Он нравился мне все больше. Мы могли бы подружиться.

— Говорю же — я не друг.

— Кто же ты?

— Твой лучший враг, разумеется.

— Желаешь мне зла?

— Зла? Нет. Ни зла, ни добра. Не воображай, что я собираюсь появляться здесь по твоему желанию. У меня нет никаких причин поддерживать тебя в трудную минуту, выслушивать рассказы о твоих горестях и гладить тебя по головке. В сущности, мне нет дела до твоей души, сердца и прочей ерунды, с которой вы, люди, так носитесь. Я буду приходить, когда захочу и уходить, когда мне вздумается. И, знаешь, далеко не все, что я буду говорить, тебе понравится. Скорее, наоборот. Может, я стану твоим самым докучливым и невыносимым собеседником. Посмотрим. Как пойдет. Не трудись гнать меня — это бесполезно. Когда тебя захотят убить, я палец о палец не ударю, чтобы этому помешать. Твой сон давно мне обещан. Я не могу ускорить процесс, но от своего не откажусь.

— Меня убьют?

— Конечно. Ты собираешься жить вечно?

Это была моя привычка. Я всегда говорил «конечно», если лгал. В большинстве случаев «конечно да» в моих устах означало «нет». Мне хотелось верить, что Ветер знал об этом и просто дразнил меня. Хотя …

— Не спрашивай у меня совета. Я могу комментировать твои действия, не более того. Все решения ты будешь принимать сам.

Мне стало обидно. С какой стати он тут развалился и отчитывает меня?

— Я тебя еще ни о чем не просил.

— Попытаешься. В самое ближайшее время. Таковы человеческие традиции: как только вы сталкиваетесь с чем-то необъяснимым и непривычным, то сразу начинаете что-то у него просить. Причем совершенно неважно, кого вы просите — бога, дьявола, эльфов, огров, болотную фею… и о чем. Для вас главное — поставить задачу, и наша святая обязанность, по вашему мнению, ее решать. Откуда у людей столько иллюзий?

— Если я так плох, почему ты здесь?

— Мне кажется, мы поладим. К тому же, я к тебе привык. И ты не скряга, — Ветер вытер руки о рубашку и смахнул с колен крошки, — я знаю, чем все кончится, но хочу понаблюдать историю целиком.

— Ты знаешь, что со мной будет?

— Конечно.

— Конечно да или конечно нет?

— Вот пристал. Видишь, ты уже начал задавать глупые вопросы. Я в любом случае не скажу, а если скажу, то совру. Зачем тебе знать?

Наверное, он был прав. Знай я точно, когда умру и почему, что бы это изменило? Что я стал бы делать? Считать дни или годы? Заперся бы на все замки, и не выходил из дома во избежание несчастного случая? Перестал разговаривать с людьми? Сошел бы с ума от этого ожидания?

— Я действительно прав, — подтвердил Ветер, — когда ты начинаешь думать, у тебя неплохо получается.

— Перестань копаться в моей голове!

— А не надо скандировать каждую мысль, как лозунг. Я глохну от тебя, Гленн. Не мог бы ты думать потише?

— Постараюсь, — если честно, я совершенно не представлял, как это — думать потише.

Ветер нехотя потянулся, снял плед и встал.

— Надо идти, дорогой. Я воспользуюсь дверью, если не возражаешь?

— Куда ты пойдешь в одной рубашке?

— О, как мило с твоей стороны позаботиться обо мне, — непонятно было, издевался он надо мной или говорил серьезно, — через пару лет старые враги встретились, и любовь между ними запылала, как прежде.

— Я ничего против тебя не имею.

— Не важно. У каждого должен быть свой, персональный, враг. Даже если он тебе очень нравится.

— Кто решил, что «должен»?

— Не знаю, — он замолчал на минуту, — я не Господь Бог. Какой смысл задавать вопрос, если тебе некому ответить? Глупо беседовать с пустотой, так недолго и тронуться. Мне пора, Гленн.

— Возьми хотя бы плащ.

Я накинул свой плащ ему на плечи. Он оказался маловат, но лучше, чем ничего. Враг, демон, какая разница? Никому не следует гулять полураздетым под ноябрьским дождем.

— Спасибо.

Мне показалось, он был тронут. Или растерян. Или удивлен. Я понятия не имел, какие чувства способен испытывать демон. На пороге он обернулся:

— Не придавай значения новомодным сказочкам, в которых человек якобы видит демона, говорит с ним, пьет вино и шатается по улицам, а потом осознает, что демон — темная часть его натуры. Не верь, что чудовище в душе можно уничтожить, обратившись к Свету. Сила молитвы, конечно, велика, но действует только на вымышленных героев. А я, на беду твою или к счастью, настоящий. Не обольщайся, дорогой, мы совсем не похожи. Разве что у тебя, как и у меня, серые глаза, и вообще ты красив, может даже красивей, чем я. На мне твой плащ… На этом наше сходство заканчивается. Я — Ветер. Ты — Гленн Альгер.

#

— Из тебя ничего не выйдет.

Ветер ловит лунный луч и направляет его свет, как стрелу, мне в глаза. Я пытаюсь отодвинуться, но свет следует за мной, не давая укрыться в темноте.

— Перестань.

— Почему?

— Мне больно.

— Ну и что?

Свет все-таки гаснет. Перед глазами расплывается черное пятно. Демон тихо смеется.

— Что мне делать, Ветер?

— Перерезать себе горло. Повеситься на люстре. Утопиться в пруду. Отправиться к вэлу Адаму, встать перед ним на колени и позволить делать с собой все, что он пожелает. А лучше попроси меня тебе присниться и закрывай глазки. Так ты убережешь себя от греха, и самоубийцей тебя не назовут. Все как у людей — уснул и не проснулся. Скажут, что смерть твоя была легкой. Кто-то, возможно, даже позавидует.

— Я боюсь смерти.

— Пустяки, дорогой. Люди вечно боятся неизвестного, а потом глядишь — и привыкают. И даже удивляются, отчего это они всю жизнь боялись такой ерунды. Хочешь спать?

— Нет.

— Ладно, — Ветер вздыхает, — воля твоя. Тогда давай побеседуем.

— Я не расположен беседовать.

— Почему? Ночь — отличное время для задушевного разговора.

— Я не хочу разговаривать. Мне стыдно, Ветер.

В глубине души я надеюсь, что он пожалеет меня. Положит руку на плечо. Скажет что-то ласковое. Улыбнется, уверит, что ничего ужасного не произошло, все можно забыть и жить дальше. Без всяких на то оснований я жду от него сочувствия. Какая наивность. С чего бы ему меня жалеть?

— Да уж, есть чего стыдиться. Вы трус, милорд Гленн.

В отличие от утреннего собеседника, Ветер не пытается меня обидеть. Он всего лишь посторонний. Не друг, не враг. Исследователь, холодно излагающий результаты собственных наблюдений.

— Ты так перепугался, что позабыл даже о своем происхождении. Среди Альгеров это редкость. Они все ужасные гордецы. Впрочем, половина дурной крови не может не дать о себе знать. Помнится, во сне ты был смелее и значительно увереннее в себе. Например, ты знал, что обязательно проснешься. Мне это нравилось. Но, — Ветер пожимает плечами, — с возрастом люди становятся осторожнее. Как рано ты состарился, мой мальчик.

Мне нечего ответить.

— Почему ты не дал ему сдачи? — интересуется Ветер как бы между прочим.

— У меня не было оружия.

— Бутылка вина вполне сошла бы. Славно полоснуть по горлу осколком стекла …

— Он был сильнее.

— Он был пьян. У него двоилось в глазах. Ты мог убить его, если бы попытался. Но вместо этого ты размышлял о прелести его губ. Чудесных мужественных губ с мелкими трещинками. Малыш, у тебя определенно есть задатки шлюхи.

Невыплаканные слезы рвутся наружу. Нет больше сил сдерживать их. Я реву в голос.

— Отвратительно, — замечает Ветер, — хотя, знаешь, тебе идет, когда ты плачешь. Очень трогательно. Прелестный нежный юноша со слезами на глазах. Какое сердце не дрогнет? Надо только чуть-чуть приглушить звук, и получится просто идеально.

Он опускает руку в карман.

— Пожалуй, я дам по медной монетке за каждую твою слезинку. Видишь, я тоже не скряга.

Из кармана появляется горсть монет. Ветер небрежно бросает их мне на колени. Медные кругляшки рассыпаются, падают на пол, кружатся на ребрах, блестят в лунном свете.

— Теперь ты богат, Гленн.

Если ему нужна моя смерть, он почти у цели. После такого оскорбления нельзя жить. Мне хочется одного — поскорее покончить с этим. Закрыть глаза. Погрузиться в сон.

Ветер придвигается ближе. Его дыхание касается моей кожи. Теплая рука нежно перебирает мои волосы. Тонкие изящные пальцы осторожно вытирают слезы.

— Позови меня в свой сон, — шепчет Ветер, — позови, дорогой. Нам будет славно вместе. Я больше не стану обижать тебя. Никто не сделает тебе больно. На той стороне много чудесного, поверь. Я буду любить тебя всегда, тебя одного. Кто в этом мире может быть более верным?

— Приходи сам, Ветер, — бормочу я сквозь мягкий пух дремы.

— Я не могу. Теперь, когда ты вырос, мне не хватает на это сил. Ты должен позвать меня, Гленн.

Мои глаза сами собой открываются. Выходит, он не всесилен. Не только я, но и он тоже пасует в каких-то ситуациях. Если он не способен войти в сон никчемного мальчишки, половина крови которого — сущая дрянь, без приглашения, правдивы ли все его обвинения? Так ли хороши на самом деле его бесконечная любовь и верность?

— Позови меня, — продолжает настаивать Ветер. Он, конечно, замечает, что мои глаза открыты, но не хочет сдавать позиций.

— Нет, Ветер, я не хочу. Тебе нечего делать в моих снах.

Злость искажает его лицо. Зубы сжимаются. Рука, мягкая и нежная секунду назад, хлестко бьет меня по щеке. Пощечина как знак отчаяния. Несмотря на оскорбление, я на минуту чувствую себя победителем.

— Ты мнишь себя принцем, но на самом деле ни на что не способен. Двух слов связать не можешь, не то чтобы сделать что-то. Одни слюни и сопли. Ты ничего не получишь. Ни власти, ни славы. Проживешь всю жизнь в провинции под крылышком безумной маменьки.

— Посмотрим, Ветер, — отвечаю я, — посмотрим.

Приступ ярости проходит так же быстро, как возникает. Лицо Ветра снова спокойно и безмятежно. С трудом верится, что секунду назад он скрежетал зубами от злости.

— Ладно, дорогой, — говорит он, как ни в чем не бывало, — уже поздно. Мне пора. Не скучай, при случае загляну.

Он поднимается, ступает в лунный свет и исчезает.

#

Я не воспрял мгновенно. Не преисполнился божественных сил. Долгое время после ухода Ветра я сидел на полу, отупев от слез, и вспоминал утренний разговор с Адамом, слова, сказанные им и свою трусость. Прошел, наверное, час, прежде чем я обрел способность соображать. Думай. Думай и постарайся выжить. Ветер не смог тебя убить, но это не значит, что ты не уничтожишь себя своими руками. Слишком велик позор. Слишком поспешным было твое бегство. Слишком очевидна слабость. Думай, Гленн. Ты один. Никто не угрожает тебе, но никто и не поможет. С тебя довольно советов и комментариев. Постарайся сделать хоть что-то сам. Все уже случилось. Если ты не собираешься умирать прямо сейчас, надо исправлять положение. Можно, конечно, забыть об этой истории. Когда-нибудь обидчик уедет, не будет же он всю жизнь торчать в кабаке. Никто больше не посмеет назвать тебя королевским ублюдком. А если он останется здесь? Тебе ведь не известны его планы. Вдруг он приехал надолго? Тогда каждый день, выходя из дома, ты будешь воровато оглядываться, нет ли его поблизости. Да и где гарантия, что он окажется единственным? Через несколько лет ты поедешь в Рьян в надежде предстать перед братом королем. Любой придворный, да что там, последний слуга, бросит в тебя камень и назовет бастардом. Потому что это правда, Гленн. Истинная правда, как ни крути. Будешь каждый раз убегать? Надеяться, что все они ни с того ни с сего умрут, и ты их больше не увидишь? А если сам Эдуард посмеется над тобой и выгонит вон? Что тогда ты сделаешь? Уберешься домой и будешь скулить, поджав хвост? «Из тебя ничего не выйдет». Господи, неужели Адам и Ветер правы? Я привык считать себя принцем. Мне действительно казалось, что я лучше других, по крайней мере, умнее большинства. И что на деле? Не сумел связать двух слов. Не смог постоять за себя. Я всего лишь растерянный маленький мальчик, возомнивший себя полубогом. Высоко залетел, теперь падай, ничего не поделаешь. Не лучше ли вообще не ввязываться в эту историю и покончить разом со всем? Говорят, умереть от потери крови не больно. Похоже на медленно наступающий сон. Самоубийство? Грех? Наплевать, я не верю в эти глупости. Неужели Богу есть дело до того, каким путем я уйду отсюда?

Охотничий нож лежит на столе, предлагая свои услуги. Его совсем недавно наточили. Видишь, Гленн, как все удачно складывается. Тебе не придется мучительно пилить себя тупым лезвием. Ветер порадуется. Зачем-то ведь ты ему нужен. Он получит свое. Хоть кому-то будет хорошо. Легкий вздох за спиной. Послышалось. Там никого нет. Никто не помешает тебе, дорогой. Я провожу лезвием по внутренней стороне запястья. Мелкие капли быстро сливаются в тонкий ручеек. Красиво. Но как же больно, черт возьми! Разрез совсем поверхностный, я понимаю, что этого явно недостаточно для того, чтобы истечь кровью. Надо бы еще раз, поглубже, но у меня нет ни малейшего желания продолжать. Действительно больно. И страшно. Жестоко издеваться над собой таким образом. Хватит. Мне больше не хочется умирать.

Думай. Ничто не возникает в секунду. Ты не умеешь делать множество вещей, но тебе всего тринадцать. Вся жизнь впереди. Ты успеешь научиться говорить, драться, заставить других считаться с твоим мнением, забыть о позорном клейме бастарда, целовать в губы божественную Альгерту. В конце концов, в жилах твоих течет королевская кровь (которую ты сейчас бездумно проливаешь). А кто он? Дворянин, пусть знатный, богатый, но в любом случае не Альгер. Посмотри на это иначе. Он — никто по сравнению с тобой. Он унижал тебя, потому что ты ему это позволил. Пора взрослеть, Гленн. Некоторые вещи нельзя прощать. Ты должен разобраться с этим, чтобы потом всю жизнь не краснеть при воспоминании. Ты должен.

Решение приходит само собой, а с ним — внезапное спокойствие. Все просто и очевидно. Я поражаюсь, отчего не додумался до этого раньше. Никто не объяснял мне, что можно повзрослеть за одну ночь, но что-то подобное произошло. Я стал старше. И еще я вдруг понимаю, что не стану больше плакать. Ни по кому и ни из-за чего. Ветер прав, я слишком громко думаю. Легкомысленно демонстрирую окружающим свои чувства, и оттого становлюсь донельзя уязвимым. Больше этого не будет. Я научусь думать тише.

За спиной снова раздается вздох, но я не оборачиваюсь. Честно говоря, мне все равно, есть там кто-нибудь или нет. Я поднимаюсь с пола, прикладываю платок к порезу на руке. Больно, но терпимо. Кровь остановилась сама по себе. Никто еще не умер от царапины. Ночь идет на убыль. Я и не заметил, что луна давно исчезла, и комнату наполняет мягкий предрассветный свет. Он вливается через окно, растворяя цвета, стирая очертания предметов. Всё вокруг кажется ненастоящим, пепельно-серым. Мои глаза, воспаленные от слез и бессонницы наконец-то отдыхают. Я только сейчас понимаю, насколько сильно устал. Надо обязательно поспать. Но перед этим необходимо завершить последнее на сегодня важное дело.

«Дорогой, — пишу я, (с какой легкостью перо скользит по бумаге!), — думал о тебе всю ночь. Ты прав, мне действительно есть, чему у тебя поучиться. Приду нынче вечером в десять. Пожалуйста, встреть меня сам. Матушка очень сурова, и я не хочу, чтобы нас видели вместе. Кажется, я люблю тебя. Целую. Твой Гленн».

Слуга, сонно хлопающий глазами, оказывается достаточно проворным, чтобы поймать на лету золотую монету. Он не станет болтать. Никто не заплатит ему больше.

— Отнесешь это в гостиницу, — говорю я, вручая ему записку, — отдашь вэлу Адаму, господину, который недавно приехал. Скажешь, ответ не требуется. Я приду в любом случае. И передай матушке, что я лег очень поздно и прошу меня не будить. Ступай.

Все. Теперь спать.

Я просыпаюсь от звуков лютни. Ничего дурного в этом нет, если бы не то обстоятельство, что это моя лютня, и я терпеть не могу, когда ее трогают. Я с легкостью поменялся бы оружием (при равных качествах такового) с любым знатным человеком, но предмет, из которого можно извлечь музыку — вещь особая. Лютня чувствует тебя. Ничто не заставит ее петь, если твое сердце и пальцы лгут. Будучи девственником, я не могу утверждать, что она сродни любовнице, но думаю, это недалеко от истины. Кому понадобилась моя лютня? Ветру, что ли?

— Как же нам, дружок, попасть

В славный город Рьян?

Нет, не Ветру. Моя мать, прекрасная некогда вэлла Беатрис, а ныне (не надо называть вещи своими именами, дорогой) сидит в кресле, перебирает струны и мурлычет немудреную песенку. Шнуровка корсажа ее платья держится на честном слове. Ткань юбки отмечена пятнами, происхождение которых я знать не хочу.

— Путь до Рьяна недалек —

Сносишь сорок пар сапог

Прежде, чем войдешь, дружок,

В славный город Рьян.

Не стоило будить меня ради дурных стихов. До столицы не более двух дней верхом. Это если не слишком торопиться и поберечь лошадей. А пешком… Не представляю, в скольких кабаках надо остановиться и какое количество вина выпить, чтобы добираться так долго.

— Сердце всем ветрам открыть,

Королеву полюбить,

Так войдешь ты (может быть)

В славный город Рьян.

Действительно, «может быть». Вообще-то, не может. И не будет. По слухам, вдовствующая королева совсем плоха. Ей не до любви. Говорят, она так и не оправилась после смерти мужа и теперь тихо умирает от горя. Я не очень-то верю, что от горя можно умереть. Скорей всего, она просто больна, и лекари не способны ее вылечить. Конечно, им легче списать недомогание Ее Величества на всепоглощающую скорбь, чем признаться в собственном бессилии. Я их не виню. Не все болезни поддаются лечению. И до королевы мне дела нет. А вот то, что юный Эдуард останется сиротой, действительно жаль. Править Альгертой в десять лет — задача не из легких. Сразу появится тьма советников, каждый из которых будет думать исключительно о собственной выгоде. Станут тянуть одеяло на себя, прикрываясь лестью. Много ли надо, чтобы обаять маленького принца? Погладить по головке, сказать доброе слово. Остается надеяться, что ему хватит ума и воли, дабы разобраться, что к чему. Все-таки он рос с отцом. Должен же был король научить его хоть чему-то. Да и королева еще не умерла, зря я хороню ее заживо. Дай ей Бог. Протянула бы еще лет пять, чтобы сын окреп и стал истинным правителем. Кто знает, как оно выйдет.

Однако пора просыпаться. В Рьян я пока не собираюсь, но и в ближайшем городишке дела сегодня найдутся. Солнце еще не село, но до заката недалеко. Беатрис обрывает песенку и откладывает лютню. На коленях у нее рубашка с окровавленным рукавом, которую я, ложась спать, бросил на пол.

— Что-то случилось, милый?

— Почему вы так решили, матушка?

— У тебя кровь.

— Пустяки, уже все прошло.

Я поворачиваю руку и рассматриваю запястье: ни следа пореза. Неужели мне все это приснилось? Не может быть… Но где царапина, оставленная ножом? Прошла за ночь? Разве так бывает? «Не спрашивай, если тебе некому ответить». Проделки Ветра? Неужто он менее жесток, чем старается казаться? Ну и ладно. Ветра, так Ветра. Надо будет спросить его и при случае сказать спасибо.

— Мой бедный мальчик, — мать расправляет на коленях грязную рубашку и проводит рукой по засохшим пятнам крови, будто любуясь ими. Меня передергивает от отвращения. В ее жесте есть что-то непристойное.

— Все они мерзавцы, — вздыхает она.

— Кто, матушка?

— Мужчины. Мальчики. Все негодяи, как один. Ты единственный достойный среди них.

Если бы я только мог допустить подобную мысль, то решил бы, что она и меня попытается затащить в постель. Но, честное слово, это было бы уже слишком. Любое безумие должно иметь свои пределы. Нехорошо даже думать об этом. Я наверняка возвожу напраслину, и Бог если не покарает меня за греховные мысли, то в восторге точно не будет.

— Ты так похож на своего отца.

Интересно, чем. Почивший король отличался смелостью и гордостью. Говорят, он был не чужд разным безумствам — что на поле брани, что на любовном поприще. И внешне мы отличаемся: длинные черные волосы и хрупкая фигура достались мне от матери, в то время как король был светло-золотистым и здоровым, как бык.

— Через пару-тройку лет тебе не будет равных. Девицы станут молить тебя о снисхождении. Ты сможешь выбрать кого угодно. Но я надеюсь, что ты останешься со мной, дорогой.

Да, всю жизнь об этом мечтал — провести оставшиеся годы у материнской юбки. Завидный удел для Альгера, ничего не скажешь.

— Я тут подумала… — говорит мать, и мне становится нехорошо. Одно желание — закричать: «Не надо! Не стоит!» Я вовсе не считаю, что все женщины глупы, но их попытки «подумать» почему-то приводят к глобальным катастрофам. Особенно если эти женщины не вполне в себе. Недаром Инквизиция свирепствует в охоте на ведьм. Лучший способ для девушки попасть на костер — это начать думать, читать книги и умножать свою скорбь через познание. Определенная логика в этом есть. Не надо заниматься тем, что не предназначено тебе природой.

— Я подумала, что мы можем быть вместе всегда. Королева вот-вот отдаст концы, а ее дурачок слишком мал, чтобы защищаться. Мы соберем людей, Гленн, и захватим трон. Он принадлежит тебе по праву, а я буду рядом и помогу словом и делом. Мы ведь очень богаты, нам хватит сил, времени и денег, чтобы вооружить сотни людей и убедить их пойти за нами.

— Я не стану бороться с братом.

— Какой он тебе брат? Разве ты не понимаешь, что у тебя на всем свете есть только один родной человек — я?

Боже, до чего дошло. Государственная измена. Я не думаю сейчас о том, что кто-то донесет на нас, и не переживаю, что разговор могут услышать. Гораздо страшнее то, что она, кажется, всерьез желает зла моему единственному брату. Не скрою, я мечтаю править. Мало кто поверит, но я всем сердцем люблю Альгерту и чувствую в себе силы изменить ее к лучшему. Но не такой ценой. Я никогда не пойду на убийство во имя трона. Горько осознавать, но поневоле приходится: я люблю юного Эдуарда, которого никогда не видел, гораздо сильней, чем свою мать. Возможно, воображаемое всегда привлекательнее действительности. Не знаю. Не уверен. Но могу сказать точно — нынешняя действительность меня совсем не устраивает. Я не собираюсь ни возглавлять вооруженный мятеж, ни участвовать в нем косвенно. И никому не позволю использовать себя и свое имя.

Театр абсурда хорош до тех пор, пока не превращается в дом для умалишенных. В этом случае любая цена на билеты становится слишком высокой. Мое пребывание в родительском доме начинает обходиться невероятно дорого. Но куда я могу пойти в тринадцать лет? Без денег, без друзей, готовых приютить хоть на время?

— Я не хочу в этом участвовать.

Сейчас разразится скандал. Она назовет меня неудачником и, разочарованная, уйдет. Пусть повторит, что из меня ничего не получится, только бы оставила в покое.

Нет. Ничего я не понимаю в своей матери. Вместо этого она подходит, ласково гладит меня по голове и улыбается:

— Ты еще слишком юн и пока мало что понимаешь. Ничего, дорогой, это пройдет. Мы получим Альгерту.

«Это Альгерта получит наши обезглавленные трупы», — думаю я, но вслух не произношу. Какой смысл разговаривать с человеком, который слышит только себя?

— Мне пора собираться, матушка.

«Пора уносить отсюда ноги, пока ваши гениальные размышления не довели нас обоих до беды».

— Куда ты идешь?

— Что?!

Я поднимаю брови. Моя независимость в этом замке — вещь неприкосновенная. Я никогда не давал отчета, куда и зачем направляюсь. Так было всегда, сколько себя помню. Мне позволяли делать что угодно. Не вижу смысла менять традиции. С какой стати я должен отчитываться, куда иду?

Видимо, на моем лице отражается недоумение. Мать явно не хочет скандала и отступает.

— Я не прошу отчета, Гленн. Просто беспокоюсь о тебе.

Лучше бы она беспокоилась обо мне, да и о себе тоже, когда мысленно мостила нам путь на плаху.

— Простите, матушка, не хотел вас обидеть. Вы же знаете, со мной ничего дурного не случится. Прогуляюсь в город, только и всего.

Я осекаюсь. Огромный пузырь страха лопается в животе, выливая свое ледяное содержимое. Внезапно я отчетливо понимаю, что, скорее всего, не вернусь с этой безопасной прогулки. «Ну и что?» — спокойно и отчетливо говорит голос в голове. Этот голос мне не знаком и, подозреваю, является результатом ночного бдения. «Ну и что? Даже если не вернешься. Тебя убьют один раз и не более. И потом, почему ты уверен, что погибнешь? Теперь, когда решение принято, твои шансы значительно возросли. Попробуй. Должно получиться».

Собираться и вправду пора. Предстоит тщательно продумать костюм, принять ванну. Сделать все, чтобы казаться привлекательней, чем обычно. Как же ее выпроводить?

— Разве вас не ждут?

— Ах, да… — она что-то вспоминает, — действительно, ждут. Извини, мой мальчик, я совсем забыла…

Она быстро выходит. Благодарю тебя, Господи. Как видно, в мире от всего есть польза, даже от случайных любовников. Если бы очередной из них не валялся на роскошной кровати вэллы Беатрис, черта с два мне удалось бы ее спровадить. Благослови блуд и все, что с ним связано.

— Аминь, — добавляет Ветер.

— А ты откуда взялся?

— Заскочил на минуту. Хотел предупредить — не ешь много за ужином.

— Почему?

— Есть шанс испортить костюм.

— При чем тут костюм?

— Тело человека не всегда приветствует решения разума. Возможны разные конфузы.

— Спасибо за совет. Все будет хорошо, Ветер?

— Понятия не имею.

— Ты ведь знаешь.

— Знаю. Знаю, что в любом случае будет лучше, чем сейчас. Хотя, если бы ты был умнее, то избрал бы другой путь.

— А именно?

— Дороги сна столь живописны…

— Опять ты за свое.

Он смеется и растворяется в воздухе. После его исчезновения я обнаруживаю на одеяле подарок — крошечный кинжал с идеально отточенным лезвием.

#

Удобные ботфорты приятно облегают ноги. Дорогая кожа тонка и отлично выделана. Кажется, будто идешь босиком. Каждый камешек, каждая выбоина на дороге рассказывают свою историю. Я ощущаю себя зверем, крадущимся в темноте, различающим все оттенки звуков и запахов. Тревога не улеглась, но на время притупилась. Все, что произойдет, случится не сейчас. Не в эту минуту. Чуть позже. Пока я просто иду.

Город раскинулся внизу. Свет в большинстве домов уже не горит. Жители ложатся рано. Кое-где видны неяркие огоньки — наивная иллюзия надежды. Словно кто-то думает о тебе в эту ночь и не ляжет, пока ты не вернешься. Все неправда. Люди стараются вернуться домой засветло. Близкий лес пугает их. Дикие звери давно не покидают своих владений, волки не нападают на горожан, кабаны не носятся по улицам, круша все на своем пути. Исчерпав страх перед зверями, жители сочиняют сказки о лесных чудищах с длинными черными лапами, о человечках с острыми зубами, подгрызающих стволы деревьев и о прекрасных девушках-оборотнях, ворующих детей. Как будто их дети кому-то нужны. Стоит подумать об этом — понимаешь, в какой глуши живешь. Казалось бы, два дня пути до Рьяна, а ощущение такое, словно находишься в абсолютно другой цивилизации. Точнее, в отсутствии таковой. Почему они всего боятся? Или осторожность — это свойство взрослости и жизненного опыта? Может, я слишком наивен и юн, чтобы принять их страхи? Мне случалось бывать одному в лесу в разное время суток. Там нет ничего угрожающего. Нужно просто быть внимательным. В жаркие дни ядовитые змеи любят греться на теплых плоских камнях. Ни одна из них не бросится, если ты медленно пройдешь мимо и не станешь размахивать лопатой с намерением отрубить змее голову. Они кусают людей, когда те, ничего не видя вокруг себя, наступают им на хвост. А что бы людям не смотреть иногда под ноги? Чудища… Не встречал, врать не буду. Несколько раз, лежа у ручья лунными ночами, я видел эльфов. Почему люди выдумали, что они воруют мальчиков? Эльфы так малы, что едва смогли бы сообща поднять грудного младенца. Их самих почти нет — полупрозрачные белые одежды, тончайшие крылья, кожа на лицах и руках призрачнее, чем лунный свет. Они прекрасны и безобидны, играют среди колокольчиков на берегу, перелетая с цветка на цветок. Их жизнь подчинена ночи, движению воздуха и игре теней. Им нет никакого дела до людей с их детьми.

— Ах, как же это романтично — размышлять об эльфах перед смертью, — шелестит за спиной Ветер.

— Почему бы и нет?

— Действительно, почему? Лучше бы ты подумал о сущем и составил стратегический план.

— Как я могу его составить, Ветер? Неизвестно, что произойдет.

— На что Господь дал тебе воображение?

— Видимо, на то, чтобы я воображал эльфов.

Он идет рядом, одетый так же, как и я. Белоснежная пена кружев вокруг запястий, короткий голубой плащ на плечах. Не спрятан ли у него за поясом маленький кинжал?

— Оружие мне ни к чему.

— Опять слишком громко, Ветер?

— Нет. Просто ночь тихая. Хорошая ночь. Тепло сегодня.

— Проводишь меня?

— Тут одна дорога, не заблудишься.

— А зачем…

— Хотел спросить: отчего эти маленькие тварюшки всегда прячутся от меня?

— Эльфы?

— Они самые. На тебя они смотрят — и будто не видят, а мне стоит подойти — пускаются врассыпную.

— Зачем они тебе?

— Хотел поймать одного. Сачком.

— Придурок. Что бы ты с ним делал?

— Кормил бы его нектаром. Сделал бы кроватку из пуха. Днем задергивал бы все шторы и смотрел, как он спит. Я бы любил его, правда.

— А когда он надоел бы тебе, оторвал ему крылья.

— Может и так.

Ветер вздыхает.

— Никто в мире не нуждается в любви. Я готов заботиться об эльфах, а они предпочитают бесполезную свободу. Что за радость — носиться туда-сюда? Ни счастья, ни привязанности.

Он замолкает и больше не говорит ни слова. Едва мы достигаем первых домов, он разворачивается и уходит прочь, в темноту.

#

Здесь никогда не спят. Благословенны люди, заливающие вином ночные кошмары. Благословенно вино — лучшее лекарство от страха, во веки веков. Мне тоже не помешало бы выпить, но не теперь. Адам ждет меня у дверей. Он выглядит значительно лучше, чем при первой нашей встрече и если и пьян, то совсем чуть-чуть. Блестящие каштановые с рыжинкой волосы забраны в хвост и перевязаны бархатной лентой. На пальце у него я замечаю перстень с большим зеленым камнем, должно быть, изумрудом, обрамленным причудливым орнаментом. Говоря по правде, вэл Адам чертовски привлекателен.

— Ты слишком поспешно признаешься в любви, Гленн, — говорит он вместо приветствия, — но коль я тебе тоже нравлюсь, оно и к лучшему. Может, это судьба нас свела.

Он берет меня за руку и ведет в свою «единственную приличную комнату» на втором этаже. Понятие о приличиях у всех, конечно, разные. Обстановка после замковых покоев кажется мне убогой. Зато здесь есть кровать, занимающая почти половину пространства, ярко горящий камин, два небольших кресла и столик перед ним. Видно, что Адам ждал меня. На столе красуются бутылка хорошего вина, два бокала и блюдо со сладостями.

— Возьми конфету, дорогой, — говорит Адам, разливая вино и доливая один из бокалов до верха водой (какая трогательная забота о моем здоровье!), — все мальчики любят сладкое, даже самые мужественные.

Не вижу смысла отказываться. По моему мнению, количество сладкого не влияет на уровень храбрости.

— Твое здоровье, Гленн, — Адам поднимает свой бокал.

— Откуда вы меня знаете?

— Видел пару дней назад.

— Где?

— У вас дома.

— Как вы там оказались?

— Зашел в гости. Приезжаю в ваш городишко, брожу по улицам и вдруг — натыкаюсь на знатную даму. Не слишком молодую, но вполне привлекательную. Она без лишних церемоний приглашает меня на ужин в собственный замок. Я подумал, чего ради отказываться? Хоть поем прилично. Если повезет, останусь на ночлег. Эта дыра, — он обводит рукой комнату, — не самое изысканное место из всех, что я видел, сам понимаешь.

— Вы приняли приглашение?

— Как положено истинному рыцарю. Вхожу в замок и вижу хорошенького мальчика, эдакого ангелочка во плоти. Не обижайся, ты и вправду хорош. Вообще-то, мне юноши больше нравятся, каюсь, но не уважить хозяйку было бы верхом неприличия. А через пару дней я встретил тебя в городе.

— Я не заметил вас в замке.

— Ты не слишком наблюдателен, как я погляжу.

— Мне просто надоело разглядывать всех, кто к ней приходит.

— Ах так… черт, а я-то думал, что единственный.

— Жаль вас разочаровывать.

— Не беда, все равно мы отлично повеселились. Она у тебя ничего еще.

— Я не хочу говорить об этом.

— Что ж, не хочешь — не надо. Поговорим лучше о нас.

Я вздрагиваю. «О нас»? Чему, собственно, удивляться? Если он пригласил меня сюда, очевидно, у него есть предложение, касающееся нас обоих. На вид Адам не из тех, кто теряет время на бесполезные разговоры. Ему что-то нужно от меня. Я догадываюсь, что, но дело, кажется, не только в желании уложить меня в постель. Посмотрим.

Голос Адама мягок и миролюбив:

— Я не собирался обижать тебя вчера. Мне хотелось встряхнуть тебя немного. Выбить из твоей головы эту дурь про Альгеров и королевское происхождение. Заставить, наконец, заняться делом.

— Кто вам рассказал про Альгеров?

— Все знают. Мамаша твоя много чего наболтала, пока мы развлекались. Баба есть баба, что с нее взять? Язык без костей. Боюсь, если она не заткнется, неприятностей не оберешься. Дойдет до Рьяна — что вы будете делать? Они это мимо ушей не пропустят, все и так очень шатко — король мал, королева при смерти. Пришлют стражников, арестуют всех. Пока то да се, дознания и разбирательства — отравят потихоньку или заколют. Дело нехитрое. И откупиться не успеете. К тому же, боюсь, деньги тут не помогут.

— Что же мне делать?

— Слушай, насчет сапог я погорячился, ладно. Но паж мне действительно нужен. Поедем со мной, послужишь пару лет. Приглянешься — пристрою тебя ко двору. Меня там многие знают. Выбьем тебе приличную должность, получишь почет и уважение, да и деньги лишними не будут. Только забудь, кто там кому приходится, и про трон, и про власть. Ты ведь не совсем тупой, должен понимать, что к чему. Сделаешь все правильно — вот тогда ты попадешь в славный город Рьян.

Мне кажется, я начинаю сходить с ума. Отчего эта гадость преследует меня весь день?

— Где-то я уже это слышал. Про Рьян.

— Песенку я придумал, — отвечает он с гордостью, — правда хорошая? Твоей матери понравилась.

— Ужасная.

— Ты груб, малыш.

— Бывает.

— Ничего, станешь пажом, я тебя отучу от этого.

Интересно, какими методами? Хлыстом и плетью, не иначе. За любое дерзкое слово — пощечина или подзатыльник. Если буду хорошо себя вести, купит мне конфет. Отличный способ воспитания.

— Но, вэл Адам, я не понимаю, зачем вам это нужно? Почему вы готовы рисковать, связываясь с незаконнорожденным сыном короля? Если кто-то узнает?

— Не узнает. Ты же не станешь рассказывать об этом каждому встречному. Мне нужен не только паж, но и любовник, малыш. Содержать и того, и другого, хлопотно и дорого. Ты мне очень нравишься, Гленн. Конечно, обет целомудрия я не давал, а бесплатный сыр — сам знаешь где. Я не буду играть в благородство и утверждать, что не стану спать с тобой. Ты мальчик красивый, к тому же девственник. Силой я тебя не возьму. Договоримся полюбовно.

Отчего люди любят учить других, когда их об этом не просят? Почему они считают возможным давать советы, в которых никто не нуждается? Они действительно мнят себя настолько умными и опытными? Я не собираюсь оставаться девственником всю жизнь. По большому счету, меня не смущает, что он мужчина, но обучение в данном случае смахивает то ли на насилие, то ли на неуклюжее соблазнение. Как-то я иначе себе это представлял. Сначала обидел меня, чуть не довел до самоубийства, а теперь конфетами угощает. Я пью разбавленное вино (испортил отличный напиток) и думаю, что ответить. Нужно поддержать разговор, хоть мне и не до длинных бесед. Вдруг он заподозрит дурное? Я говорю первое, что приходит в голову.

— Святая церковь считает, что это дурно.

Адам ухмыляется:

— Содомский грех? Ерунда, малыш. Ничего ужасного в этом нет. Я с десяти лет сплю с мужчинами и пока не испепелился, да и ангел с огненным мечом ко мне не заглядывал. Чертовы святоши любят людей стращать, дескать, гореть вам в аду, а сами любому фору дадут по части содомии. Они собаку на этом деле съели. Был у меня пару лет назад аббат, такой сладенький… Когда в раж впадал, ночи подряд остановиться не мог. Я от него выползал чуть не на четвереньках. Горячий парень. Мы славно с ним проводили время. Потом, правда, от ворот поворот мне дал. Спутался с кем-то из высокого начальства, власти ему хотелось. Ну да я не в обиде. Мало ли на свете красивых мальчиков? Хотя, черт, таких как ты еще поискать. Не ломайся, Гленн. Соглашайся. Что ты теряешь?

Что? Многое, но ему этого не понять. Следует ли потянуть время, чтобы все выглядело правдоподобно? Страх опять подступает к горлу. Еще немного, и мне не хватит решимости. Ты Альгер, Гленн. Сделай это сейчас.

Я одним глотком допиваю вино и поднимаюсь из кресла.

— Ладно, Адам. Только обещай, что будешь осторожен. Я ничего в этом не понимаю. Правду говорят, что это больно?

— Совсем чуть-чуть, дорогой. Только поначалу. Скоро привыкнешь и будешь получать удовольствие.

Он встает и делает шаг, собираясь прижать меня к себе. Меня это не устраивает.

— Подожди. Подожди, я не могу так. Мне неловко. Не мог бы ты потушить свечи и лечь? Я сам разденусь и приду к тебе. И не подглядывай, пожалуйста. Можешь закрыть глаза?

— Вот еще глупости. Мне нравится смотреть на тебя.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста! Только один раз! Я же поеду с тобой, успеешь насмотреться. Адам, я очень тебя прошу! Потом я сделаю все, как ты хочешь.

Что, если он скажет «нет»? Не смей думать. Нет времени.

Очевидно, его возбуждают мои мольбы. Он желает меня настолько, что готов пойти на уступки. Одну за другой он задувают свечи. Они гаснут, испуская белый дымок. Секунды уносятся вместе с дымом. Время неотвратимо умирает под стук моего сердца. Еще одна. Последняя. Все. Комнату неярко освещает пламя камина. Адам улыбается, пожимает плечами («что за спектакль устроил этот несносный мальчишка?») и ложится на спину поверх одеяла.

— Закрой глаза.

— Ладно-ладно, закрыл уже, — он крепко зажмуривается.

Ветер, друг ты или враг, помоги мне двигаться быстрее молнии. Я выхватываю из-за пояса кинжал и почти мгновенно оказываюсь сидящим у Адама на груди. От толчка он открывает глаза и делает движение вперед. Я опережаю его на мгновение, но этого вполне достаточно. Не подвел меня Ветер. Острая как бритва сталь неожиданно мягко погружается в шею, разрезая ткани и сосуды, легко преодолевая все препятствия на своем пути. Никогда в жизни я не видел клинка острее. Он словно двигается сам, не оставляя времени для сомнений. Кровь бьет из раны, заливая грудь Адама, постель и мою рубашку. Я слетаю с кровати, спасаясь от этого теплого фонтана, и забиваюсь в кресло у камина.

— Помоги, — булькает Адам, пытаясь зажать руками перерезанное горло.

— Слишком поздно.

Я зарезал его не для того, чтобы броситься оказывать помощь. Как же быстро люди истекают кровью. Время останавливается, но, думаю, проходит не больше пары минут, прежде чем он перестает двигаться и дышать.

#

Ветер меня как всегда недооценил, а зря. Помимо крови моему костюму ничто не угрожает. Бокал вина и пара конфет не рвутся наружу. Вообще я на удивление хорошо себя чувствую.

Я сижу в кресле и рассматриваю то, что осталось от вэла Адама. Никогда прежде мне не доводилось наблюдать, как умирают люди. Огромное потрясение — впервые увидеть разницу между живым и неживым. Тело мертвого Адама вроде не слишком отличается от его тела при жизни. За исключением раны на шее, конечно, но ее вид меня не смущает. Дело не в этом. Понятие «мертвый человек» в корне неверно. Он уже не человек. Из него исчезло что-то, составляющее саму суть жизни. Передо мной лежит пустая оболочка, кукла, некая абстрактная форма. Она не вызывает ни ужаса, ни сожаления, ни раскаяния. В ней чего-то недостает. «Души», — вдруг понимаю я, и это осознание, как яркий свет, поглощает меня целиком. Ни одна религия, ни одна книга не смогли бы убедить меня в существовании человеческой души лучше, чем это мертвое тело. Мне кажется, рядом с ним витает нечто невидимое, но теплое. Что-то ощутимое, но не поддающееся определению. Я не испытываю страха перед ним, только глубокое безотчетное сожаление. Что сделано, то сделано. Я не мог поступить иначе. Если бы можно было все вернуть, я убил бы его снова. И все же мне жаль. Должно быть, все это очень цинично звучит.

— А я уж подумал, что ты доведешь дело до конца, покончишь со своей драгоценной девственностью, а потом убьешь его, — говорит Ветер, — кстати, отчего сидим? Ждем проблем на свою задницу?

Мне не хочется подниматься. Не хочется разговаривать. Душа еще парит в комнате. Куда она попадет теперь? Растворится ли в воздухе через несколько минут? Будет ли блуждать по свету? Встретит ли Бога? Спустится ли в глубины ада? Мне жаль ее отпускать, хотя кто я такой, чтобы влиять на перемещение души? Да и зачем она мне?

— Может быть, ты и прав, — продолжает болтать Ветер, вынимая кинжал из моей руки (неужели я все еще держу его?) и пряча его в карман, — я бы тоже с ним не стал. Гонору многовато. Судьба вас свела, не судьба, что он в этом смыслит? Тоже мне, пророк выискался. Даже Беатрис его на вторую ночь не оставила, видно, слабоват в постели оказался. Да, точно, с ним определенно что-то не так. Он нам совсем не подходит. Вставай.

— Я еще посижу, Ветер.

— Что за звери эти люди? Простое убийство выбивает их из колеи, будто они только что спалили мир вместе со всеми жителями. Сколько ты собираешься здесь сидеть? Пока вонь не пойдет или сюда не вломится стража? Хватит валять дурака, Гленн. Надо выбираться.

Он берет бутылку, наливает до краев бокал и протягивает мне.

— Говорят, это помогает. Пей, пожалуйста, не тяни. Старый добрый виски, конечно, пригодился бы больше, но чего нет — того нет. Пей вино и начинай соображать. А я пока доведу тут все до ума.

Он подходит к Адаму и снимает с его руки перстень. Потом методично обследует одежду, доставая деньги. Роется в дорожной сумке, раскидывая по полу то, что на его взгляд не представляет ценности, а остальное рассовывает по карманам.

— Что ты делаешь, Ветер?

Действия демона кажутся столь отвратительными, что я не могу поверить своим глазам.

— Создаю видимость ограбления. Все очень просто. Приехал богатый человек из Рьяна, неосторожно потряс перед чьим-то носом дорогущим кольцом, а нос случайно грабительским оказался. Один удар ножом — и нет человека из Рьяна. Ах, как же рассеяны бывают богатые господа! Кстати, Гленн, тебе деньги нужны? Оставить? Перстень брать не советую, очень заметный, а деньги пригодятся, на них не написано, кому они принадлежали.

— Ты что, с ума сошел?

— Почему это я с ума сошел?

— Как я могу их взять?!

Ветер прерывает свое увлекательное занятие, садится в кресло напротив и смотрит мне в глаза.

— А почему, собственно, не можешь?

— Потому что я не вор.

На спокойном бледном лице начинают проявляться черты чудовища. Так бывает, когда он злится.

— Интересно вы все-таки устроены. Особенно те, что носятся со своей знатностью. Убить человека для вас — плевое дело. Вы найдете тысячи аргументов, чтобы оправдать убийство, и будете считать, что правы. Как же, он задел вашу честь! Боже мой, какое несчастье! Разумеется, за это следует перерезать глотку. А взять деньги, как можно? Смертный грех! Вас не хватает даже на то, чтобы понять: это уже не его деньги. Они ему больше никогда не понадобятся. Но вы слишком высокомерны, чтобы быть практичными. Гленн, подумай, ведь это несусветная глупость! Вдруг случится, что ты останешься один, без замка, без средств, без всего вообще? Ты тоже предпочтешь сдохнуть с голоду, чем взять чужое?

— Не знаю, Ветер, но я не вор.

— Ты не вор. Ты убийца.

— И что с того?

Он уже улыбается.

— О, непостижимая кристальная совесть Альгеров! Как же мне это нравится!

— Ты пришел воззвать к моей совести?

— Упаси Боже! Меня просто забавляет, с какой легкостью ты избавляешься от ненужного хлама. Это правильно, дорогой. Если бы все правители, политики и священники жили под непрерывным гнетом вины, мир пополнился бы многими опасными сумасшедшими. Ты быстро учишься, мой мальчик.

Ветер как ни в чем не бывало возвращается к содержимому сумки.

— Так, отлично. Орешки в сахаре я тебе не предлагаю. Тебя либо затошнит, либо настигнет приступ жалости, и ты начнешь проливать над ними горькие слезы. Можно я их себе возьму?

— Тебе будет не противно их грызть?

— Нисколечко. Но я не для себя.

— Для кого же?

— Для одного заморыша. Не думай, пожалуйста, что ты единственный. За этими дверями тоже есть жизнь.

— Завел себе заморыша? Мальчика или девочку?

— Мальчика. Маленького, славного. У него золотистые волосы, как у ангела. Такие грязные, что невозможно определить цвет, но я знаю, что они золотистые. А еще у него очень светлые голубые глаза. Когда-то они были синими, но он много плакал, и они выцвели. Теперь он считает себя большим и старается не лить слезы. Он просит милостыню у церкви. Я угощаю его время от времени сладостями и, знаешь, кажется, я стал для него богом большим, чем ваш — единый и всевидящий.

— Зачем он тебе?

— Он благодарный… Любая монетка для него — бесценный клад, но при этом он не жадный. В нем много любви. Так много, что хватает даже на демона. Мы не брезгуем любовью, знаешь ли. Это ваши святые пресыщены ей настолько, что она у них из ушей лезет. Они могут позволить себе пренебречь любящим сердцем, потому что точно знают: тут же, в двух шагах, найдется другое. А люди… Даже те из вас, кто готов любить Сатану или его свиту, представляют это себе исключительно в виде черной мессы, безумной оргии, где все происходит во имя похоти. Только похоти. Как будто у демона нет ничего, кроме вечно торчащего члена.

Ветер на мгновение застывает на коленях у раскрытой сумки, но быстро приходит в себя и легко вскакивает на ноги.

— И если ты наотрез отказываешься брать деньги, пожалуй, я использую их по назначению и накуплю мальчишке одежды и игрушек.

— Ты же можешь все это сотворить из воздуха.

— Могу. Но это не то, понимаешь? Мне приятно будет доставать кучу бумажек из кармана у него на глазах. Так я стану для него щедрейшим и великолепнейшим Ветром. Богом Тщеславия (он не поймет, тщеславие ему неведомо). Тебе говорили, что в деньгах немало счастья?

— Мне говорили, что его в них нет.

— Это ошибка.

Вот уж действительно, связался черт с младенцем. Я не подозревал, что Ветер сентиментален. Как мало я его знаю. Что он вообще такое? Зачем его постоянно кидает от жестокости к добру? Что из этого правда?

— Ты допил наконец?

Бокал пуст. Здесь нечего больше делать. Только как же я пойду в одежде, залитой кровью?

— Первый практичный вопрос за вечер. В таком наряде ты собрал бы все гостинцы в Хэллоуин, — Ветер невесть откуда достает длинный черный плащ с капюшоном. Он скрывает меня целиком, как монашеская сутана, — замечательно, тебе идет. Придешь домой — сожги одежду, чтобы духу ее не осталось. Выпей еще и ложись спать. Думаю, по дороге тебе никто не встретится.

— А ты куда?

— Прогуляюсь до церкви, заберу малыша. Он не спит еще, расскажу ему сказку.

— Привяжешь его к себе, а потом бросишь.

— Лучше так, чем не слышать за всю жизнь ни единого доброго слова. Может, брошу, может, не брошу. Ты вечно пытаешься рассчитать жизнь на сто лет вперед, но, поверь, в этом нет никакого смысла.

Мы выходим из комнаты, прикрываем за собой дверь. Коридор пуст. Пусто и на улице, кажется, весь город уже спит.

— Спасибо, Ветер, — говорю я на прощание.

— Увидимся, — бросает он в ответ.

Вопреки логике и осторожности мне хочется пойти за ним следом и посмотреть на мальчика. Если нельзя, Ветер найдет способ меня остановить. Если не остановит — значит, не возражает. Сегодня я совершил столько безумных поступков, что еще один — уже не в счет. Даже если меня увидит кто-нибудь из полуночников, что за беда? Он сочинит сказку о Кровавом Монахе, рыщущем по ночному городу в поисках жертвы. Вряд ли это нанесет большой урон репутации Церкви, зато пополнит список городских легенд. Войду в историю. Я иду за Ветром. Он знает, что я здесь, но не оборачивается.

Площадь перед церковью залита лунным светом. Маленькая темная фигурка скорчилась на паперти. При звуке шагов Ветра (как можно их расслышать, он ведь ступает почти бесшумно?) она срывается с места и со всех ног бежит навстречу. Демон подхватывает малыша и кружит, кружит на руках вокруг себя. Я слышу восторженный визг. Кому-то довелось летать нынче ночью. Знал бы ты, мальчик, как высоко он может поднять тебя, если захочет. Сегодня они не полетят считать звезды. Ветер опускает своего «заморыша» на землю, что-то говорит, берет его за руку и уводит в темноту.

Внизу что-то с грохотом падает. Раздается истошный визг Беатрис и мужской смех. Кто-то дурным голосом затягивает похабную песню. К нему присоединяются другие. Сколько их, я точно не знаю, потому что стараюсь не покидать свои покои без крайней необходимости.

— С чего началось это безобразие? — интересуется Ветер.

— Она пришла в мой День рождения утром и сказала, что собиралась подарить мне какую-нибудь драгоценность, но Господь опередил ее и принес в качестве подарка великолепную новость.

— А именно?

— Королева наконец-то отдала концы.

— Отличный подарок, ничего не скажешь.

— Она сказала еще, что он мог бы быть лучше, если бы вместе с королевой на небеса отправился ее маленький ублюдок, но нельзя желать всего сразу. Возможно, эту весть я получу на совершеннолетие, а если Господь припозднится, мы Ему поможем.

— Драгоценность так и зажала?

— Конечно. Зачем мне золото, когда такое счастье привалило?

В зале нестройно звучит музыка. Слышен топот ног.

— Как долго продолжаются танцы на костях Ее Величества? — язвит Ветер.

— Ох, прекрати, мне не до смеха. С моего Дня рождения и продолжаются, с девятого ноября.

— Ух ты! Так вы уже неделю празднуете? Вино в погребах не кончилось?

— Лучше бы кончилось, Ветер. Повсюду пьяные рожи. Невозможно из комнаты выйти.

— Дорогой, любому известно, что оставаться трезвым среди пьяных — последнее дело. Вначале не понимаешь, отчего все смеются. Потом ощущаешь себя единственным человеком среди свиней. В конечном итоге тебе становится грустно оттого, что они свиньи, а ты — человек.

— По-твоему, свиньей быть лучше?

— Проще, увлекательней и безопаснее. Спасает от приступов меланхолии и разгоняет кровь. Так почему ты не пьешь?

— Не вижу повода для праздника.

— Неужто скорбишь по королеве? О, да ты в трауре, как я погляжу!

— Сейчас все в трауре. Так распорядился король.

— Мелкий?

— Мелкий, не мелкий, а другого у Альгерты нет. И, пожалуйста, не говори про него гадости. Мне это неприятно.

— Ладно-ладно, милорд, поберегу вашу братскую привязанность. А в трауре определенно есть смысл. Тебе идет черное. Правда, Гленн, ты похож на адепта темного культа! Нет, на юного кардинала Князя Тьмы!

— Давай еще пригласим инквизиторов и расскажем им, как я хорош в роли адепта Сатаны.

— О, инквизиторы, — Ветер сегодня в ударе, — сколько в них силы и красоты! Какая безграничная власть! Подумай, Гленн, любое правление преходяще, короли приходят и уходят, лишь Церковь остается неизменной. Только она на самом деле является правящей силой. Ее боятся монархи и простые смертные. А какие обряды! Аутодафе! Обожаю! Если и стоит ехать в Рьян, так только затем, чтобы своими глазами увидеть аутодафе.

— Сатану не смущает, что инквизиторы уничтожают его слуг?

— Разумеется, нет. В большинстве случаев Церковь устраняет не слуг Сатаны, а обычных добрых католиков, которым не повезло с внешностью, соседями или количеством мозгов. Ни одна настоящая ведьма не угодит в Инквизицию. Ей хватит сил и способностей заморочить всем голову и улизнуть. Если же нет, и ее все-таки сожгут — туда ей и дорога. Во все времена выживали сильнейшие. Любой волк в первую очередь убивает больных и слабых животных. Князь мудр. Он не хранит недостойных.

— А как же случаи, когда сжигали ученых? Им тоже мозгов не хватило?

— Здесь мы абсолютно солидарны с Церковью. Наши цели совпадают.

— У вас могут быть общие цели?

— Конечно, Гленн. Не будь так наивен. В мире нет черного и белого. Нет абсолютного добра и абсолютного зла. Я могу быть твоим врагом, но ты радуешься, когда я прихожу к тебе. Что в этом странного?

— При чем тут ученые?

— При том, что изобретя нечто, они захотят поделиться своими знаниями с человечеством. Ты сам как-то размышлял о склонности людей учить себе подобных. Они начнут писать книги и распространять их по свету. В итоге, о Боже, люди могут стать умнее. Не один человек — это не страшно, — а многие, понимаешь? И чем умнее они будут становиться, тем сложнее ими будет управлять. Мы все, Бог, Дьявол, великие мира сего, питаемся властью. Мы существуем во имя власти. В мире нет ничего дороже нее.

— Но Церковь говорит, что существует во имя Любви.

— А любовь, по-твоему, не власть? Влюбленный подвластен объекту своей любви. Ты волен поступать с ним как угодно, если любовь его достаточно сильна. Он забудет себя и пойдет на смерть во имя твое. Нужно только убедить его, что никто в мире не любит его так сильно, как ты.

— Почему твои слова звучат так жестоко, Ветер?

— Потому что это правда, Гленн. Правда никогда не бывает доброй.

— Выходит, власть…

Я не успеваю договорить. Дверь в комнату с грохотом распахивается. На пороге появляется Беатрис.

— Силы небесные, — только и успевает произнести Ветер.

Матушка облачена в огненно-алое (это в траур-то) платье. Седые волосы выбились из прически и победно торчат во все стороны. Ее сильно качает. Удивительно, как она умудряется держаться на ногах.

— Мальчики, — провозглашает она, — выпьем за упокой души Ее Величества!

От ее смеха трясутся стены и дрожат стекла. Внезапно она перестает смеяться и останавливает взгляд на Ветре. На ее лице читается мучительное усилие сосредоточиться.

— Ты кто?

— Я твой лучший сон, Беатрис, — тихо отвечает Ветер, — позови меня.

— Не смей, — шиплю я, но он делает мне знак замолчать, и я неожиданно повинуюсь.

Она сладострастно облизывает губы.

— Как тебя позвать, красавчик?

— Ступай к себе, ложись в постель и закрой глаза. Скажи «приди ко мне» и подожди немного. Я скоро буду.

Она послушно кивает и уходит на заплетающихся ногах.

— Ты собираешься ее убить? — я поражаюсь, как хладнокровно звучит мой голос.

— Вот еще. Во-первых, этим я оказал бы тебе огромную услугу, а я, как известно, услуг не оказываю. Во-вторых, я никогда не вмешиваюсь не в свое дело. А она — твое дело, Гленн, только твое.

— Ты имеешь в виду, что это я должен ее убить?

— О Гленн! Как ты можешь говорить столь чудовищные вещи? Грешно думать об этом! Всему свое время, знаешь ли.

— Зачем ты сказал, что придешь?

— Надеюсь, она ляжет и заснет. Завтра ничего не вспомнит. А если не заснет, у нас будет время убраться отсюда подобру-поздорову. Я тебе не нянька, но вся эта свора разгоряченных мужиков, не найдя маменьку, скоро примется за тебя, и я не хочу на это смотреть. Так что лучше нам исчезнуть сейчас и подождать, пока они протрезвеют.

Ветер раздвигает портьеры и смотрит на улицу.

— Скоро снег пойдет. Жаль. Не люблю снег.

Он поворачивается.

— Гленн, ты осознаешь, что это не просто пьянство и ненасытная похоть? Ты понимаешь, что она на самом деле безумна?

— Понимаю. Но что я могу сделать? Она моя мать.

— Ты все еще любишь ее?

— Нет, — я качаю головой, — не думаю, что вообще любил ее когда-нибудь. Но убить ее я не готов.

— Я не призываю тебя к этому. Сможешь ли ты выстоять, если безумие доведет ее до настоящей катастрофы, а меня не будет рядом?

— Тебе известно, что произойдет. Какой смысл спрашивать?

— В любой истории есть несколько параллельных сюжетов. Я предвижу один, но не могу гарантировать, что он единственный. В закоулках настоящего безумия даже демон может заблудиться.

— Я не знаю, удастся ли мне справиться в случае катастрофы. Но могу пообещать, что изо всех сил постараюсь не сойти с ума вместе с ней.

— И на том спасибо.

Он бросает мне плащ.

— Пора.

— Куда поедем?

— В одно чудесное место. Там тебе всегда рады.

— В кабак, что ли?

— То ли ты испорчен донельзя, то ли действительно думаешь, что только в кабаке тебе и рады. Ты беспокоишь меня, дорогой.

— Не в кабак? Тогда куда?

— Увидишь. Через дверь не советую, по коридору рыщут звери. Давай через окно.

— Мы разобьемся!

— Не разобьемся. Только ноги переломаем. Ну же, Альгер, смелее. Руку!

Секунду мы стоим на подоконнике, взявшись за руки. Далеко внизу я различаю каменные плиты. Довериться демону? Мне больше некому верить, кроме него. Я делаю шаг в пустоту.

#

И мягко приземляюсь на ноги.

— Полетали и хватит. Дальше отправимся более привычным способом, — Ветер щелчком сбивает с рукава первую снежинку, — началось, я так и знал.

— Мог бы ты полетать со мной?

— Зачем?

— Мне кажется, это чудесно.

— Недоступное вечно кажется привлекательным. Вот ты, Гленн, в детстве мечтал научиться ездить верхом?

— Мне даже по ночам снилось, что я несусь на лошади до самого Рьяна.

— А в итоге? Что ты почувствовал, когда впервые на нее забрался? Только честно!

— Она оказалась ужасно высокой. Хотелось закричать: «Снимите меня отсюда!».

— Ты этого не сделал.

— Конечно, не сделал, но потом еще месяц привыкал. А когда она впервые перешла на рысь, я думал, что грохнусь на землю и костей не соберу.

— Видишь… Летать сложнее, чем ездить верхом. Намного выше.

— Но я же научился!

— Ты научился держаться в седле. Увы, летать самостоятельно тебе не дано, а таскать тебя на себе мне недосуг. Посему — нечего привыкать.

— Скряга.

— Еще одно слово — и отправишься сам разбираться с маменькиными ухажерами.

— Будем считать, Ветер, что ты меня сильно-сильно напугал, а я сильно-сильно испугался, — я ни на секунду не верю, что он поднимет меня обратно в комнату. Не для того он пришел.

— Дерзкий щенок, — Ветер притворно тяжело вздыхает, — никакого уважения к демонам. Но раз уж мы заговорили о верховой езде… Надеюсь, ты действительно хорошо держишься в седле.

Он тихо свистит. Невдалеке слышится стук копыт. Из серых ноябрьских сумерек и пелены мокрого снега выходят две лошади.

— Какие красивые!

Они прекрасны. Лучше всех, что мне доводилось видеть. Не знаю, с чем сравнить этот белый цвет. Не со снегом — любой снег на их фоне покажется грязным, не с белизной роз… С крыльями ангелов, возможно. Знать бы, как они выглядят, крылья ангелов.

— Ты же говорил, что абсолютно белого не существует.

— Я врал. То есть не совсем врал. Просто не вспомнил о них тогда.

— Где ты их взял?

— Позаимствовал на время у одного короля. Потом верну.

— Король об этом знает?

— Познание умножает скорбь.

Ветер легко поднимается в седло.

— Лет через десять такие лошади станут невероятно популярны в Рьяне. Не помню, кто введет моду на них, имя тебе все равно ничего не скажет. Вся знать будет сходить по ним с ума, цены взлетят до небес. Владеть белой лошадью, это будет как… носить черные алмазы. Они тоже станут признаком хорошего тона. А еще лет через несколько, если доживешь, в чем я не уверен, и у тебя будет белый конь. Инквизитор.

— Почему Инквизитор?

— Потому что злющий и кусачий, как черт. С ним никто не сможет сладить, кроме тебя.

— Я буду жить в Рьяне?

— Дорогой, я не знаю, будешь ли ты жить вообще. Но, на всякий случай, если у тебя вдруг опустятся руки, и ты подумаешь, грешным делом, не послать ли мир к чертям, вспомни о прекрасной белой лошади. Должно помочь. Чем не повод пожить еще немного?

Ветер пускает коня галопом. Мне кажется, я никогда не сумею нагнать его, но вскоре несусь рядом.

— Они никогда не отстают друг от друга, — кричит демон сквозь снег, — чудесная пара. Люди так любить не умеют. Если их разлучить, они погибнут.

— Почему ты думаешь, что люди не умеют любить?

— Умеют, по-своему. Клянутся любить друг друга до гроба, но стоит одному отойти в мир иной, другой тут же находит в себе мужество жить дальше. Откуда силы берутся, ума не приложу?

— А тебе хочется, чтобы все влюбленные, как в сказке, умерли в один день?

— Мне вообще хочется, чтобы все было как в сказке, но люди вечно все портят.

— Твоя любовь к людям делает тебе честь.

Ветер смеется.

— Давай обогнем город. Не хочу видеть эти гнусные рожи. У меня сразу возникает желание сшибать копытами прохожих, как только я туда попадаю.

— Мы не в город?

— Нет, в лес.

«Там-то меня и закопают, — обреченно думаю я, — надо было думать, прежде чем соглашаться ехать».

С каждой минутой становится холоднее. Мы выехали осенью. Меньше чем за час она превратилась в настоящую зиму. Снег усиливается, летит в лицо, забивается в рот, не дает говорить. В спешке я позабыл дома перчатки, и руки немеют от холода. Ледяной ветер рвет плащ и пробирает до костей. Какого черта нам нужно в лесу? Ни одно живое существо в здравом уме не согласится на загородную прогулку по такой погоде. Теплая пивнушка представляется мне сейчас не самым отталкивающим местом в мире.

— Уже недалеко. Потерпи, дорогой, — откликается Ветер на мои мысли.

Я только киваю и ниже наклоняю голову, спасаясь от снега. Дорога, ведущая в лес, становится уже. Ветки то и дело хлещут по лицу. Глаза слезятся от ветра. Я уже почти не различаю спину демона, лошадь которого перешла на шаг и идет передо мной. Конец тебе пришел, Альгер, не иначе.

— Приехали.

Я с трудом разлепляю веки. Лошади остановились на опушке у крепкого невысокого каменного дома, позади которого стеной чернеют ели. В окнах ярко горит свет. Дым, поднимающийся над трубой, обещает тепло камина. Я смотрю на это чудо, как человек, выживший после гибели мира и уже потерявший надежду найти родственную душу.

Ветер, спешившись, протягивает мне руки.

— Давай, Альгер, еще минута, и мы дома.

Я падаю в объятья демона, даже через промерзшую одежду ощущая исходящее от него тепло. Он стряхивает снежинки с моих волос и тянет меня за руку.

— А лошади, Ветер? О них позаботятся?

— Не беспокойся, дорогой. Они найдут дорогу.

Ветер свистит, и лошади беззвучно уносятся прочь. Демон без стука открывает дверь, и мы входим внутрь.

#

— Как же вы замерзли, милорд, — ахает белокурый мальчик, расстегивая на мне плащ и накидывая на плечи пушистый плед.

— Скорее, — командует Ветер, — тащи его к камину и налей вина, пока он не заболел.

— Ты мог бы позаботиться о нем лучше, — с упреком говорит мальчик, усаживая меня в кресло.

— Что делать, малыш, мы торопились. И похолодало быстрее, чем я ожидал. Черти принесли этот снег! Январская метель в ноябре! Где это видано?

Согласно кивая в такт возмущенным возгласам Ветра, мальчик помогает ему раздеться.

В жарко натопленной гостиной пахнет корицей и гвоздикой. Через минуту в моих руках оказывается внушительных размеров глиняная кружка с горячим вином. Я делаю глоток. Теплая волна разливается внутри тела.

— Как хорошо, — у меня вырывается то ли стон, то ли вздох облегчения.

Ветер садится напротив. Мальчик устраивается на большой медвежьей шкуре у его ног. Где-то я уже его видел… Лет восемь-девять, не больше. Узкая талия. Тонкие руки. Густые золотистые волосы крупными кольцами свободно спадают на плечи. Светлые, слишком светлые, почти прозрачные голубые глаза смотрят открыто и дружелюбно. «Раньше он много плакал, и они выцвели». Так вот он какой, «заморыш» Ветра!

— Познакомься с Ангелом, Гленн, — Ветер ласково треплет мальчика по голове и тот прижимается щекой к его коленям.

— Привет, Ангел. У тебя удивительное имя.

— Когда Ветер взял меня к себе, я не знал своего имени, — объясняет мальчик.

— Его называли как угодно, — добавляет Ветер, — чаще «гаденыш», «попрошайка» или «эй, ты». Мне показалось, что это неподходящие имена для столь прелестного юноши. Когда я, наконец, отмыл его, и он приобрел нынешний вид, имя нашлось само собой.

— А еще Ветер научил меня разговаривать.

— Ты не умел говорить?

— Умел, только очень плохо.

— Кто-то отрезал ему кончик языка, — морщится Ветер, — наверное, чтобы казался жалостней и больше зарабатывал. А потом его бросили одного.

— Господи…

— Не переживайте, милорд, — улыбается Ангел, — это было давно. Ветер все исправил.

Он выглядит счастливым. Трудно поверить, что он когда-то просил милостыню, и каждый мог ударить его или бросить дурное слово. Ангел ведет себя свободно и непринужденно, как человек, уверенный в своей безопасности. Видя меня впервые, он с легкостью поддерживает беседу, ничуть не смущаясь.

— Еще вина? — он вскакивает на ноги и наполняет мою кружку, — смотрите, милорд, я положил в него апельсин.

— Ты знаешь, что такое апельсин?

— Конечно. Это такие оранжевые фрукты. Попробуйте, милорд. Мы с Ветром летали в Испанию, они там растут. Прямо на деревьях. Как яблоки, только апельсины мне больше нравятся. Правда, они похожи на солнце?

— Правда, — я ощущаю укол ревности. Значит, с ним Ветер летал, а со мной — нет? За что мальчишке столько чести? Чем он лучше меня?

— Он намного легче, дорогой, — отвечает Ветер, — ты даже не представляешь, насколько.

— По-твоему, я такой жирный, что ты не в силах меня поднять?

— Дело не в весе, Гленн.

— А в чем тогда дело?

— Вы ссоритесь? — Ангел беспокойно вглядывается в наши лица, — я сказал что-то не то?

— Ты тут ни при чем.

— Милорд, — он падает передо мной на колени, — пожалуйста, не сердитесь на Ветра. Он самый добрый в мире!

— Ты что, с ума сошел? — я ошарашен, — встань немедленно!

— Ах, как приятно, когда перед тобой стоят на коленях, — тихо комментирует Ветер.

— Заткнись!

— Не пугайся, милый, — Ветер притягивает Ангела к себе и легонько целует, — Альгеры все таковы. Вспыльчивы, но отходчивы. Сначала мечут гром и молнии, а через минуту, глядишь, все уже улеглось. Сейчас милорд Гленн выпьет, согреется и подобреет. Никто и не собирался ссориться. Кстати, что мы будем есть? Неужели эти бумажки от конфет?

На каминной полке высится гора фантиков.

— Так-так. И когда ты успел?

— Утром. И днем еще чуть-чуть.

— Не многовато?

— Но, Ветер, я умирал от одиночества, а потом, когда жарил куропатку, еще и от голода, и…

— Марш на кухню!

Ангел исчезает мгновенно.

— Все-таки он плут, хоть и ангел, — констатирует Ветер.

— Ты заставляешь его готовить?

— Я не заставляю. Ему важно быть полезным, понимаешь? Я даю ему такую возможность.

— Но работы по дому для одного многовато.

— Ах, дорогой, неужели ты думаешь, что я отправляю его носить воду или колоть дрова? Он не собирает хворост в лесу лютыми зимними ночами, хотя меня невероятно возбуждает вид полураздетого юноши, бредущего под снегом узкой лесной тропинкой. Здесь все делается само собой. Я демон и могу позволить себе роскошь использовать магию для личных надобностей. Если он готовит куропатку, это означает, что ему нужно засунуть в печь уже ощипанную и выпотрошенную птицу, а потом достать ее и украсить фруктами. Труд невелик, а ему приятно заботиться обо мне. Почему нет? Когда мы уезжаем в другие страны, с ним там обращаются, как с принцем крови. Удивительно, насколько быстро он к этому привык.

— Это нечестно, Ветер.

— Что именно, дорогой?

— Ты обещал, что будешь любить только меня.

— Во-первых, я вообще нечестный. Держать слово и отвечать за свои поступки не в моих свойствах. Во-вторых, я обещал тебе любовь на определенных условиях, если помнишь.

— Почему тогда его ты любишь без всяких условий? Этот дом, уютная гостиная с камином, фантики от конфет — все так мило. Абсолютная идиллия. У меня ничего этого нет, Ветер. Я возвращаюсь домой и ощущаю только тоску и безумие, которое лезет из всех щелей и готово поглотить меня. У вас есть место, где все наполнено счастьем. Почему ты создал его для этого мальчишки, а не для меня? Почему вся твоя доброта, сколько бы ее ни было, направлена на него?

Никогда не плакать. Ни за что и никогда. Я поклялся. Я сумею. Ветер перебирается на подлокотник кресла и обнимает меня за плечи. Я пытаюсь отстраниться, но он только сильнее прижимает меня к себе.

— Не думал, что обидел тебя так сильно, дорогой. Прости меня.

— Вовсе я не обижен.

— Еще как. В тебе слишком много боли, Гленн. Со временем она будет только расти. Если ты сможешь нести ее в себе долгие годы, она расцветет и превратится в небывалый цветок. Колючий и необычный, но невыразимо прекрасный. Ты будешь гордиться, что стал его обладателем. Если ноша погребет тебя, боюсь, ты сойдешь с ума, подобно матери.

— Почему ты подарил ему уверенность, что всегда будешь возвращаться? Ему, а не мне?

— У тебя есть цель. Замок. Королевская кровь. Будущее. У него ничего не было, пойми, совсем-совсем ничего.

— С каких пор демоны раздают милости тем, кто в них больше всего нуждается?

— Так случилось. Без всяких причин.

— А этот дом, давно он у тебя?

Ветер встает, мешает угли. Отблески огня вспыхивают и гаснут в его глазах. Вспыхивают и гаснут…

— Совсем скоро, — говорит он после долгого молчания, — ты захочешь вернуться сюда. Тебе необходимо будет попасть хоть куда-нибудь. Не трать силы, дорогой. Ты не найдешь этот дом. Его вообще не будет на земле.

— Ветер, — спрашиваю я, в глубине души не желая услышать ответ, — он вообще есть?

— Конечно, да, Гленн.

— Опять…

В дверях появляется Ангел, гордо несущий огромный поднос, заставленный блюдами с едой. Мы одновременно бросаемся помогать ему.

— Еще секунда, и все это грохнется на пол, — подмигивает Ветер.

— Что вы, милорды, я могу поднять быка! — радостно сообщает мальчишка, с явным облегчением избавляясь от ноши.

— Насчет «поднять» — не знаю. А сожрать целиком точно можешь. С костями и хвостом.

#

Дрова потрескивают в камине. За окном не переставая валит снег.

— А еще, — продолжает Ангел, — мы видели в Испании «Трамонтану» — самое страшное пиратское судно.

— Трамонтану? — название мне ни о чем не говорит, — что такое трамонтана?

— Ветер, навевающий безумие, — поясняет Ангел, — хорошее название для судна.

— Хорошее. И что в нем страшного?

— Само по себе оно не вызывает ужаса, отличный корабль — и только. А вот владелец его, Сирил, настоящее чудовище.

— Очень жесток?

— Говорят, жесток, но это не главное. Он на самом деле — чудовище. В воде он превращается в огромную рыбу с острыми зубами. Он живет глубоко-глубоко в море, куда не проникает солнечный свет.

— Как же он видит в темноте?

— У него на голове есть маленький фонарик, дающий немного голубого света. Но видит он действительно плохо и поэтому ест всех подряд. Открывает пасть и перемалывает зубами все, что движется.

— И как эта рыбина прыгает по палубе «Трамонтаны»?

— Он умеет превращаться в человека.

— Ты бы его видел, — вмешивается Ветер, — хорош, как юный бог. Фигурой и цветом волос он похож на Ангела, но глаза у него черные. Зрачки невероятно широкие, потому что он привык постоянно вглядываться в темноту. А кровь… Боже, какая красота! Я имел честь сцепиться с ним в порту из-за какой-то ерунды. Мы подрались немного, и поскольку видит он неважно, я ухитрился его ранить. Кровь у него ярко голубая и искрится, как снег под луной. Я так засмотрелся, что чуть не пропустил удар. Видит Бог, он мне чуть башку не снес!

— Зачем ему быть пиратом? Мне всегда казалось, что самые тяжелые и ценные сокровища опускаются на дно. Он может достать любое количество золота. К чему ему грабить суда? — удивляюсь я.

— Ради интереса, должно быть. Знаешь, на глубине всегда холодно. Возможно, ему хочется иногда погреться на солнышке. Характер у него не сахар, так что валяться на пляже ему скучно, а разбойничать и убивать — в самый раз, — Ветер протягивает вперед руку, изображая удар шпаги.

— Команда от него стонет, — говорит Ангел, — он их вообще не кормит, мол, ловите рыбу, что поймаете — то ваше. Он не желает понять, что люди устроены иначе, чем морские чудовища.

— Почему же они к нему нанимаются? — я живо представляю себе истощенных матросов, с трудом волочащих ноги по палубе.

— Потому что он никогда не проигрывает. Ему самому золото ни к чему, так что он почти все раздает команде, а себе оставляет пару украшений, которые ему особенно нравятся, — разводит руками Ангел.

— В порту говорят, — смеется Ветер, — иди к Сирилу. Если не подохнешь с голоду — станешь богат.

— Не хотел бы я оказаться на службе у чудовища, — я зябко повожу плечами.

— Правильно. Становись чудовищем сам — и тебе будут служить, — утвердительно кивает демон.

Часы бьют двенадцать. Поздно.

— Мне пора, Ветер.

— Куда?

Я и сам задаюсь вопросом «куда». Возвращаться домой ночью, под снегом, да еще пешком, раз Ветер отпустил коней, кажется сущим безумием. Но вроде меня не…

— Разумеется, приглашали. Ангел приготовит тебе постель. Простыни, благоухающие лавандой… Смотри, смотри, Ангел, сейчас у него лицо станет цвета лаванды, так он ее ненавидит.

— Правда, ненавижу. Моя маменька отчего-то считает запах лаванды признаком особого аристократизма и велит пересыпать ей белье. Вся спальня провоняла. Я сто раз говорил, не надо, но она и слышать не хочет.

— Он любит жасмин, Ангел. Ваниль. В августе — запах дыма. Но дым навевает на Гленна грусть, так что прокуривать белье нынче не надо. И прежде, чем пойдешь, сделай то, о чем я тебя просил.

Ангел кивает. Открывает двери массивного дубового шкафа, встает на цыпочки и достает с верхней полки атласную коробочку.

— Мы не смогли поздравить вас с Днем рождения, милорд, поскольку были в тот момент в Испании, — мальчик опускается на колено, — но, разумеется, не забыли про вас. Ветер говорит, что не должен ничего вам дарить сам (я не понимаю, почему, но у него свои причины), поэтому он поручил мне вручить вам подарок.

— Ветер как-то подарил мне кинжал.

— А потом отнял, — напоминает демон.

— Возьмите, милорд, — Ангел протягивает мне коробочку.

Я открываю крышку. На алом атласе сверкает золотая пентаграмма.

Ветер возникает у меня за спиной и расстегивает цепочку с перстнем Альгеров.

— Хватит таскать его на груди, ты уже не мальчишка. Надень на руку.

Я повинуюсь. Кольцо надежно и удобно обхватывает палец. Не упадет. Не потеряется.

— Я немного уменьшил его, — извиняется Ветер, — твои пальцы всегда будут тоньше, чем у отца. Ангел, помоги мне!

Мальчик вешает золотой пятиугольник мне на шею.

— Пожалуйста, не снимай ее. Никогда, — очень чётко произносит демон, — носи и помни — у тебя есть лучший враг. И персональный Ангел впридачу.

— Спасибо, Ветер.

— Никогда не снимай.

Я желаю Ангелу доброй ночи. Ветер провожает меня в спальню, ждет, пока я лягу, и садится на край постели.

— Тебе понравилось?

— Очень.

Прохладные простыни пахнут жасмином. Когда-то я плел из него венки и играл в богов Олимпа. Мне казалось, лишь боги достойны благоухать цветами. Весь мир расстилается передо мной. Огромный и безопасный. Чувство невероятного покоя охватывает все мое существо.

— Позови меня, Гленн, — мурлычет Ветер, наклоняясь ниже.

Его теплое дыхание касается моего лица.

— Пусть твой мальчик зовет тебя в сон.

— Он уже позвал меня, дорогой. Год назад, когда я признался ему в любви.

— Он мертв?

— Мертв и абсолютно счастлив. Он всегда будет юн и прекрасен, увидит новые страны и никогда не узнает горя. Никто не сможет обидеть его.

— Он знает, что мертв?

— Нет. Не знает.

— Но, Ветер, рано или поздно он задаст тебе вопрос, почему он не растет. Почему все в мире меняется, а он остается прежним.

— Я могу сделать его старше. Видимо старше. Знаешь, Гленн, мертвые всегда таковы, какими мы хотим их видеть. Только от нас зависит, будут они молодыми или не очень, добрыми или злыми, желанными или нет. В нем, кстати, просыпается желание. Меня это радует, поверь.

— Ты спишь с ним?

— Ждал, когда ты спросишь.

— Так да?

— Пока нет, но это неизбежно. Любовь не может быть совершенной без близости. Платоническая любовь — сказка для детей, она отравлена изначально, и яда в ней больше, чем счастья.

— Но ты никогда не пытался соблазнить меня.

— Разве?

Да, на самом деле, пытался. Неявно, без излишней поспешности. Я это знаю. Он это знает. Меняй тему, Гленн, если не хочешь беды.

— Если Ангел умер, почему я вижу его?

Ветер принимает правила игры, словно мы не ходили только что по опасной тонкой грани.

— Потому что он до сих пор существует на земле, и я не собираюсь отпускать его куда бы то ни было. По крайней мере, пока. Он нужен мне самому.

— Это жестоко.

— Жестоко было бы оставить его на паперти умирать от холода и голода. Долго и мучительно. Он позвал меня в ту ночь, когда ты убил Адама. С тех пор мы вместе. Но если ты придешь ко мне, он нам не помешает. Он совершенно ручной. Не знает ревности. Он будет любить нас обоих. Нам будет хорошо втроем.

Я вспоминаю маленькую фигурку мальчика. С какой радостью он бежал навстречу Ветру! Если смерть такова, отчего ее все боятся? Почему я сам так цепляюсь за жизнь?

— Почему, дорогой? — спрашивает Ветер.

— Потому что мне мало любви. Мало вечной молодости и теплого дома. Мало покоя и счастья. Я хочу власти, Ветер. Я хочу Альгерту.

— Я дам тебе Альгерту.

— Ты не сможешь. Ты дашь мне иллюзию власти, не более того. Альгерта состоит из людей. Править ими может только живой человек.

— У тебя нет прав на престол.

— Я знаю, Ветер. Может, все это только глупая фантазия. Но это то, чего я хочу больше всего в жизни.

Он накрывает меня одеялом и целует в щеку.

— Спи, мой дорогой мальчик. Люди всегда получают то, чего больше всего желают. Говорят, правда, что порой цель не оправдывает средства. Что иногда ты получаешь свое слишком поздно. Но все это будет потом. Сейчас спи. Я попрошу звезды спеть тебе колыбельную. Завтра ты проснешься у себя в замке. И помни — никогда не пытайся вернуться сюда.